"Дело Спрингера" во время борьбы с русским влиянием в Швеции в 1746-1747 гг.

Просто одна статейка моя, оказавшаяся на злободневную тему русского вмешательства в политическую борьбу в соседних странах, когда в период заседаний шведского риксдага 1746-1747 г. российская дипломатия предприняла попытку вмешаться во внутриполитические дела Швеции и выборы в парламент, открыто поддерживая одну из действовавших в стране группировок.

[Spoiler (click to open)]Проиграв Северную войну 1700-1721 гг., Швеция потеряла статус великой европейской державы. Монархия была преобразована в сословно-представительную с первенствующей властью парламента – риксдага, главную роль в котором играло дворянство. Сам риксдаг, регулярно созывавшийся каждые три года, имел и право судебных расследований и утверждения решений, принятых Королевским советом (сенатом) – риксродом и исполнительной властью. Риксдаг состоял из 4-х палат, которые формировали 4 сословия – дворянство, духовенство, мещанство и крестьянство. Палаты заседали раздельно, решение принималось, когда за него голосовали три сословия из четырёх.
Риксдаг формировал своеобразный президиум, получивший название «Секретный комитет», который решал вопросы государственной безопасности, внешней политики и финансов, что требовало специальных знаний, и крестьянские депутаты туда не допускались.

Высшим постоянным органом был риксрод, Королевский совет, называемый в русских документах сенатом. Риксрод был ответственен перед риксдагом, который мог начать следствие над конкретными сенаторами, сформировав специальные комиссии.

Главную силу в шведской политике в первой половине 40-х гг. XVIII в. имела так называемая «партия шляп», группировка, во внешней политике жаждавшая реванша и ориентировавшаяся на Францию, опиравшаяся на шведское дворянство, а также наиболее обеспеченных представителей городского сословия. Им противостояли «колпаки», ориентировавшиеся на мирные отношения с соседями и прежде всего с Россией, сохранявшие позиции в среде духовенства и крестьянства. Обе партии искренне считали себя патриотами Швеции и действовали в соответствии со своими представлениями о благе родины.

В 1743 г., после русско-шведской войны, начатой и проигранной «шляпами», Петербург фактически навязал шведам наследника престола голштинского принца Адольфа Фридриха (король Фредрик I был бездетен).

Вопреки надеждам петербургского двора кронпринц Адольф Фредрик оказался «неблагодарен» к русским и не собирался довольствоваться декоративной ролью при риксдаге. В этом его поддерживала партия «шляп».

Новый созыв риксдага был намечен на 1746 г. На сессиях сословного представительства российская дипломатия собиралась добиться победы «колпаков», которые отстранили бы партию «шляп» и вернули бы Стокгольм к сближению с Россией. В этом намерении русских поддерживали враги Франции – англичане.

Для столь сложной задачи русский канцлер граф А.П. Бестужев-Рюмин решил сменить российского представителя в Стокгольме, отправив туда российского посланника в Дании барона И.А. Корфа. Перед самим Корфом рескриптом от 3 июля 1746 г. русский двор поставил следующие задачи: 1) отвратить шведов от идеи восстановления абсолютизма на созывающемся риксдаге, 2) отложить подписание союза Швеции с Пруссией или разрушить этот союз, 3) добиться дружеских отношений Швеции с Россией согласно союзному договору 1743 г. и 4) всеми силами стараться вывести из шведского правительства людей, преданных Франции, то есть сменить всё нынешнее шведское правительство . Для столь важных задач Корфу отправлялись в общей сложности несколько десятков тысяч рублей и, отдельно, прибавлялось 500 рублей в месяц на организацию «столов», то есть обедов для депутатов-сторонников сближения с Россией.

Организация столов для приезжающих в город депутатов из шведских провинций была обычной практикой, использовавшейся обеими шведскими «партиями» - сессия парламента длилась год-два, и это время провинциальные депутаты, большей частью небогатые, должны были сами искать способы пропитания. Если же бесплатных столов от своей «партии» для них не было, зачастую депутаты переходили к тем, кто пускал их за свой стол, и голосовали так, как требовалась организаторам депутатского питания, или же просто уезжали домой и лишали свою партию необходимых голосов на риксдаге.

Корф прибыл в Стокгольм тогда, когда выборы депутатов уже завершились в городском сословии Стокгольма. Как с сожалением констатировал русскому послу один из самых видных «колпаков» недворянского происхождения, 42-летний стокгольмский купец и политик Кристофер Спрингер, французская партия здесь победила, но есть еще надежда на провинциальных депутатов. Для этого только нужны деньги, которых у «колпаков» не было.

22 августа 1746 г. английский и русский представители в Стокгольме выехали в один из загородных домов для переговоров с лидерами «колпаков», которые заявили, что если денег нет, то нужно об этом прямо заявить в провинциях, а Россия и Англия вместо этого тогда окажут политическое давление на шведское правительство, например, Петербург заявит, что из-за политики нынешнего шведского правительства и в условиях заключённого русско-австрийского союза он не может доверять Стокгольму .

Партия «шляп», отстав от «колпаков» в раздаче денег депутатам (французский посол ещё не успел получить средства), понимая, что других козырей у неё пока нет, решила опереться на кронпринца Адольфа Фредрика, выставив его своей главой, и заняться антироссийской пропагандой, уверяя, что Россия полностью покорила себе Швецию, и спасение от русского ига заключается только в союзе с Францией и Пруссией, а цель русских, вначале силой навязавших шведам своего кандидата в наследники престола, а затем увидевших, что кронпринц отстаивает шведские интересы – отстранить Адольфа Фредрика от наследования шведского престола и передать его своему наследнику – великому князю Петру Фёдоровичу.

С открытием риксдага борьба партий деньгами и пропагандой перешла в финальную стадию. Идея шантажа шведов вторжением русских войск, озвученная «колпаками» русскому посланнику Корфу, судя по всему, была принята «колпаками» в качестве главного оружия в борьбе с профранцузской партией. В реляции от 24 октября Корф передавал просьбы своих конфидентов отправить к границам Карелии 10 полков и тысячу казаков. В Петербурге посчитали это слишком долгим и затратным делом, согласившись взамен на размещение в Выборге 2-3 полков из соседних земель и Новгорода. Претензий по этому поводу не ожидалось – государства вольны размещать в своих владениях полки так, как угодно их властям.

Не имея других рычагов воздействия на депутатов для обеспечения своей победы в риксдаге, «шляпы» выбрали свой метод борьбы. Корф узнал, что после выборов в Секретный комитет «шляпы» планируют арестовать некоторых видных «колпаков», как выразился их лидер граф К.Г. Тессин: «Я знаю колпаков, их легко можно сдержать: стоит только с одним из них поступить строго, и они все сейчас отстанут от русского министра, который не будет тогда знать, куда обратиться» .

Выборы депутатов в Секретный комитет, от чего традиционно были отстранены крестьяне, ожидаемо закончились победой «шляп», получивших в этом органе подавляющее большинство мест. Именно эта победа профранцузской партии в итоге окажется ключевой для борьбы «колпаков» и «шляп» на всём риксдаге.
Корф решил заняться завоеванием большинства в собраниях сословий. Оставив дворянский чин как безнадёжный, основное внимание Корф решил сосредоточить на крестьянском и духовном чине, традиционно ориентировавшихся на «колпаков».

План Корфа переключиться с борьбы за Секретный комитет на общие собрания риксдага у трёх недворянских сословий Елизавета Петровна и Бестужев-Рюмин одобрили. Однако тактику Корфа в Петербурге осудили. Ради своих целей посол Корф, официально представлявший русскую императрицу, вёл себя как тайный резидент русской разведки – назначая тайные ночные встречи влиятельным парламентариям, Корф переодевался и ходил на них неузнанным. Учитывая, что сам Корф ранее сообщал, что за его домом следят, наблюдая за всеми, кто приходит к нему, то такие ночные вояжи могли для посла плохо кончиться – на него могли напасть на улице как «на неведомую персону». Да и вообще подобные действия были расценены как неприличные для дипломатического ранга Корфа и впредь ему запретили продолжать тактику тайных встреч с парламентской оппозицией.

Предложения «колпаков» придвинуть к шведским границам русские войска и издать декларацию императрицы с требованием увольнения нынешнего шведского министерства и введения в риксрод «патриотов» обеспокоили Бестужева-Рюмина, так как такие заявления со стороны России больше «на декларацию войны походят». В целом опасная с точки зрения международной реакции идея в Петербурге не отвергалась, но инициатива должна была принадлежать самим «колпакам», которые должны были бы написать обращение к российской императрице, которое Бестужев-Рюмин обещал сохранить в секрете .

11 февраля 1747 г. по приказу Секретного комитета был арестован и препровождён в тюрьму К. Спрингер, один из главных конфидентов Корфа, получавший от него крупные суммы на раздачу верным «колпакам» депутатам.
Обстоятельства ареста Спрингера Корф сообщил в реляции от 18 февраля. По его словам, избранием в риксрод новых сенаторов-«шляп» остался недоволен крестьянский чин, который собирался на риксдаге потребовать ответа у «шляп». Поэтому где-то в конце января на обсуждении своих дальнейших действий «шляпы» решили подорвать репутацию «колпаков» у низших сословий, обвинив лидеров соперничающей партии в том, что они с помощью русских замыслили заговор против государственной безопасности и наследования престола Адольфом Фредриком. В таком случае «шляпы» предстанут в глазах простого народа истинными патриотами, разоблачившими антишведские интриги продажных русских агентов.

Судя по русской дипломатической переписке, Петербург не имел таких планов. «Колпаки» действительно запрашивали русские угрозы вторжения для сокрушения своих противников, но русский двор так и не согласился принимать такие меры, справедливо считая, что это фактически означает объявление войны в то время, когда Россия была готова к вероятной войне против Пруссии. Прусский король Фридрих II был куда более опасным врагом, чем шведы, от которых в Петербурге, судя по рескриптам Корфу, в то время просто досадливо отмахивались. Русский двор всё же провел в начале 1747 г. ряд военных манёвров у шведских границ, так как это было законным мероприятием, но на большее идти не хотел.

Нет никаких свидетельств о том, что Елизавета Петровна или хотя бы Бестужев-Рюмин лелеяли идею лишения Адольфа Фредрика права наследования шведского престола – шаг сам по себе выходящий за рамки монарших взаимоотношений (которые свято соблюдала Елизавета Петровна), к тому же направленный против родственника русской императрицы – Адольф Фредрик был двоюродным дядей и ранее опекуном её собственного племянника и наследника Петра Фёдоровича.
Обвинение «шляпами» своих оппонентов в государственном преступлении было обычным в политической борьбе, и истина в этой борьбе мало кого интересовала.

Первой жертвой обвинения и оказался Спрингер. Он не был дворянином, и никакого влиятельного клана за ним не стояло. В среде самого мещанства он имел давних влиятельных врагов.

Один из соратников Спрингера, купец К. Франк, опекавший депутатов от мещанства, обанкротился, к тому же оказалось, что он торговал запрещёнными товарами. К нему обратились «шляпы», обещая спасти его, дав ему большую сумму денег, лишь бы Франк написал донос на Спрингера. Он не должен был искать доказательств, с ними ему обещали помочь далее, нужно было только обвинение. Франк перед тем, как согласиться, сказал обо всем Спрингеру. Тот не воспринял это всерьёз, уверенный, что легко оправдается от наветов в суде, так как своей стране не изменял и государственных преступлений не замышлял, но недооценил гибкость шведской Фемиды в руках «шляп».
Известия о движении русских войск на границах заставили «шляп» спешить с обвинением, рассылая мемориалы о том, что Спрингер частый гость в доме русского посла, следовательно, планирует погубить Швецию.

Риксдаг запрещал Секретному комитету совершать аресты, тем более не имея доказательств, определяя рассматривать такие доносы на вольных мещан в суде. Но это не смутило «шляп», которые заперли двери во время заседания Секретного комитета и начали сбор голосов за арест Спрингера. Представители духовенства с протестом покинули свои места, но голосов дворян и горожан хватило для нужного решения. Спрингера арестовали, в его доме конфисковали все найденные там бумаги. Спрингер всё это время не терял присутствия духа, был бодр и весел.

Арест Спрингера и ещё двух его соратников, как считал Корф, даст «шляпам» возможность «по примеру гишпанской инквизиции хитростью, насильством, обещаниями и угрозами» вынудить их или хотя бы кого-то из них дать показания на сенаторов-«колпаков» – вождей партии. Арест этих людей позволит полностью сокрушить их сторонников и подорвёт какие-либо попытки сопротивления воле «шляп» в Стокгольме. Одного из соратников Спрингера Корф спас сам, так как он был служителем его миссии и обладал неприкосновенностью, дело второго удалось направить в королевский суд, в итоге его оправдавший. Под угрозой оставалась только жизнь Спрингера.

12 и 13 февраля в Секретном комитете рассматривали письма Спрингера, как найденные в его доме, так и перехваченные на почте. Во всех этих бумагах не было ничего компрометирующего их автора. Этого «шляпы» не ожидали. Один из членов Секретного комитета отправился к кронпринцу Адольфу Фредрику и доложил, что в письмах «канальи» Спрингера ничего нет. Принц играл в это время в карты и, услышав это, переменился в лице и выронил их из рук .
Секретный комитет организовал следственную комиссию по делу Спрингера из 12 человек и 1 адвоката. На допросах Спрингер держался уверенно и даже дерзко, с сарказмом отрицая все обвинения . Понимая, что от Спрингера ничего не добиться, «шляпы» надеялись на какие-нибудь показания против Спрингера купца Франка, который находился под караулом из двух человек из городской канцелярии. К потрясению «шляп», Франк как раз ухитрился сбежать, перед этим отправив письмо брату Спрингера с сообщением о том, что от него требуют показаний против купца, и скрылся за границей.

Для поддержания обвинения против Спрингера пришлось апеллировать к старым делам, уже решённым королём и риксродом еще на прошлом риксдаге, когда Спрингер судился со своими врагами. Был и ещё один беспроигрышный вариант – обвинить купца в оскорблении кронпринца – в таком случае из почтения к будущему королю никто бы не осмелился подавать голос в защиту Спрингера.
А голоса в его поддержку были всё громче – депутаты крестьянского чина, возмущённые незаконным арестом свободного представителя податного населения, о котором Секретный комитет сообщил всем сословиям, снова стали требовать допуска своих членов в состав Секретного комитета. «Шляпы», впрочем, обильными застольями склонил часть крестьян выступить против этих намерений, и в итоге бурных споров крестьянская палата приняла компромиссное заявление, что депутаты не знают обстоятельств дела, но выражают надежду, что Спрингеру позволят пользоваться всеми положенными ему правами.

Дворяне, в свою очередь, столь же шумно обсуждали арест Спрингера, дело которого по законам должно было быть передано в суд. «Шляпы» отвечали, что дело пока только расследуется, а потому будет решено, куда его передавать, а если бы арестовали всех, кто замешан в это дело, то в городе не хватило бы тюрем. Лантмаршал (спикер дворянской палаты и председатель всего риксдага), с большим трудом восстановил тишину своим молотком и жезлом, и депутаты разошлись.

В палате духовенства большинством голосов священники и епископы проголосовали за то, чтобы отозвать из комиссии по делу Спрингера трёх своих представителей под страхом исключения из чина. Без представителей одного из сословий комиссия теряла легитимность.

«Шляпы» вынуждены были реагировать на этот демарш вначале разговорами о том, что у них есть список всех, кто обращался за помощью к Елизавете Петровне, а затем снова подключили к давлению на оппонентов будущего короля. Адольф Фредрик направил в Секретный комитет письмо, в котором те, кто уклоняются от участия в комиссии, назывались бунтовщиками и государственными изменниками.
Секретный комитет потребовал нового собрания духовного чина. На нём глава шведской церкви архиепископ Я. Бензелиус, который был тальманом (спикером) духовной палаты, предложил отменить прежнюю резолюцию об отзыве из комиссии по делу Спрингера представителей духовенства, но депутаты не приняли такого решения и разошлись. Тогда тальман-архиепископ сам, не спрашивая мнения своей палаты, написал «предложение» духовным депутатам вернуться в состав комиссии, снова нарушив права сословных собраний.

«Колпаки» совсем пали духом и поняли, что судьба Спрингера уже решена, Секретный комитет доведёт дело до казни, не ставя в известность риксдаг по причине якобы крайней секретности дела.

Следственная комиссия поставила кронпринца в известность о том, что в бумагах Спрингера нет ничего компрометирующего. Адольф Фредрик с досадой высказался: «надобно, чтоб сей мужик головы лишился». Позже кронпринц, по словам Корфа, заявлял: «Шпрингер и Гедман (дело которого в итоге было отправлен в королевский суд, где он был оправдан – М.А.), хотя б они так чисты, как солнце были, имеют однакож в страх изменническим патриотам головы свои потерять, чего безопасность государства требует» , а когда в апреле ему сообщили, что Спрингера не в чем обвинить и дело разваливается, Адольф Фредрик, недоумевающий обо всех этих ненужных церемониях, «спросил: Разве де невозможно есть такому подлому (в значении «подлость» как простонародье – М.А.) мужику голову отрубить, на что ответствовано, что сие уставам противно, но ежели его королевское высочество всемерно желает, чтоб он на волю освобождён не был, то однакож более ничего учинить нельзя, кроме того, что его в Марстранд сослать, чем его королевское высочество недовольным быть казался» .

Спрингеру на допросе предстояло ответить следователю на несколько вопросов: часто ли он был у Корфа и зачем он его посещал, получал ли от него деньги, финансировал ли Корф столы, которые Спрингер организовывал для депутатов, кто был на этих угощениях, что Корф говорил о шведском дворе и получал ли Спрингер векселя от Корфа. Спрингер отвечал, что был у Корфа тогда, когда тот его звал для нужных ему дел. Дела эти состояли в том, что по просьбе Корфа Спрингер вёл его счета – правильны ли цены, по которым посольские служители закупают провизию в городе, или же Спрингер приходил для того, чтобы привезти продукты, купленные им самим для Корфа. Он брал деньги от Корфа за поставленные тому товары. Спрингер организовывал столы для своих друзей таким же образом, как и французские сторонники, у которых и надобно спрашивать о том, за чей счёт они это делали, а он, Спрингер, сам своим трудом зарабатывает деньги на угощения. О шведском дворе Корф не говорил со Спрингером, но от других купец слышал, что посол говорил о том, что его страна за дружбу со Швецией, и сам Спрингер тоже за дружбу с Россией. Корф давал Спрингеру вексель на 1000 рублей, который тот продал маклеру и отдал деньги русскому послу, а куда Корф потратил эти деньги, юстиц-советнику, допрашивающему его, если он такой храбрый, надо пойти и задать этот вопрос в русскую миссию .

Спрингер, судя по всему, не только сохранял хладнокровие и язвительность, но и прекрасно владел искусством ответов – он не лгал, что не получал денег от Корфа (по отчёту посла он в разное время выдал Спрингеру огромную сумму в 242 тысячи талеров купферминц (почти 26 тысяч рублей) из 800 с лишним тысяч, потраченных им на риксдаг ), а утверждал, что получал их в качестве купца за оказанные Корфу услуги.

Время шло, а обвинить в чем-либо серьёзном Спрингера было нечем. Вероятно, в психологических целях к нему в камеру привели доктора для осмотра, что всегда делалось перед пыткой. Корф снова сообщил, что «кронпринц погибели сего бедного человека всемерно желает» , следствие уже решило допрашивать всех, кто ходил к Спрингеру, чтобы хоть кто-нибудь согласился на него донести. По шведским законам эти люди, как доносители, не были бы свидетелями, но это не останавливало «шляп» в выполнении поручения Адольфа Фредрика.

Следствие решило надавить на жену Спрингера, чтобы лишить его помощи семьи, требуя развода с государственным преступником, но жена купца отказалась, назвав это «бессовестным» делом.

3 июля Корф сообщил в Петербург, что дело Спрингера не движется, доказательств его вины по-прежнему нет. Если же его решат осудить, то это будет сделано только по двум причинам – он был посредником у русского посла и среди прочих хотел подкрепить свои политические усилия в борьбе со «шляпами» русской помощью.

Несколько месяцев дело Спрингера оставалось на прежних позициях – «шляпы» и «колпаки» схватились в последней и решающей битве за сохранение в если уже и не в политике, то хотя бы на свободе и вообще в живых последнего оставшегося ещё твёрдым лидера пророссийской партии и её самого влиятельной фигуры в шведской верхах – сенатора С. Окергельма.

Спрингер снова напомнил о себе сам – 16 ноября 1747 г. он сбежал из тюрьмы.
Дождавшись, когда охранявший его офицер ушёл, около 6 часов вечера Спрингер подпоил оставшегося охранника, унтер-офицера, а когда он уснул, одел его шляпу и мундир и вместе с солдатами вышел из здания тюрьмы.

О побеге тут же сообщили одному из лидеров «шляп» Н. Пальмштирне, находившемуся на пиру. Сенатор бесцельно забегал по залу, потом пошёл к Адольфу Фредрику и поставил его в известность о побеге арестанта. Тот выронил карты из рук, ушёл в свои покои и «с употреблением ужаснейших бранных слов» сходил и обратно входил на крыльцо много раз. Не зная, что делать, кронпринц пошёл на допрос унтер-офицера, упустившего Спрингера и, только увидев его, выхватил шагу и бросился на него, но сопровождавший кронпринца офицер удержал его руку.

Утром шведские власти уже знали, где прячется Спрингер. В день побега Спрингера, между 6 и 7 часами вечера к находившемуся у себя дома английскому посланнику М. Гюи-Диккенсу пришёл его служитель и сообщил, что к дому только что прибыл курьер из Лондона. Посланник распорядился ввести его к себе – и с изумлением узнал в курьере купца Спрингера. Махнув своим людям, чтобы они тут же оставили их наедине, англичанин бросился расспрашивать шведа, как он тут оказался. Спрингер рассказал, как покинул здание тюрьмы, затем прошёл на площадь Норд, где, опасаясь погони, нанял сани и под видом курьера приехал к дому Гюи-Диккенса.

Утром, проснувшись и посмотрев в окно, посланник увидел вокруг шведских солдат. Его дом имел отдельное расположение, и потому возможности провести Спрингера мимо караулов у него не было. В 9 часов утра к англичанину прибыл шведский гофканцлер Э. Нолькен с поручением короля. Его ввели в дом, и Нолькен сообщил Гюи-Диккенсу, что король узнал, что беглый преступник Спрингер находится в этом доме, и он просит не отказать в его выдаче шведскому правосудию. Тот, кто привёз его в этом дом, стоит за дверями и может подтвердить этот факт, вероятно, служители английского дипломата без его ведома пустили в дом Спрингера, и Нолькен предлагает Гюи-Диккенсу вместе обыскать дом.

Отрицать очевидное Гюи-Диккенс не решился. Единственное, что он мог ответить, что сам обыщет дом и в 4 часа дня даст знать о результатах, а обыскивать его дом шведским властям не позволяет его характер официального представителя короля Великобритании.

Нолькен уехал, но через полтора часа снова вернулся. Гюи-Диккенсу в этот раз он заявил, что есть новые подтверждения присутствия беглого преступника в доме английского дипломата. Два его служителя (почти все домашние Гюи-Диккенса были шведы) свидетельствовали об этом своему третьему брату, который ранее тоже служил у посланника. Этот брат пришел в дом в 10 часов утра, был допущен, как всем знакомый, поговорил с братьями о том, кто прибыл вчера к ним в дом, вышел и сообщил обо всём властям – все три брата надеялись получить награду за сведения о беглеце.

Гюи-Диккенс теперь уже определённо признал, что Спрингер здесь был, но, вероятно, уже ушёл, так как ему нечего здесь делать, а он сам, как и обещал, представит ответ в 4 часа дня.

В перерывах между визитами Гюи-Диккенс посылал людей к союзным министрам за советом, и к нему прибыл коллегии юнкер русской миссии И.М. Симолин. Ему Спрингер сказал, что не пошёл в дом Корфа потому, что именно там бы его и ждали солдаты.

Теперь же, около полудня, в связи с новыми обстоятельствами и длительностью пересылки через третьих лиц, Гюи-Диккенс решил поехать к Корфу за советом лично, приказал вывести свою карету и, когда уже садился в неё, Нолькен прибыл к нему в третий раз, чтобы сказать, что караулы у дома английского посланника усилены, и что англичанин велит ответить королю? По словам Корфа (общие обстоятельства осады английской миссии описаны в отдельном документе, вероятно, Гюи-Диккенсом, а Корф, со своей стороны описал то, что было в его доме, а также общие, иногда неверные в деталях, события у дома англичанина, о которых он мог узнать в то время от посетившего его дом Гюи-Диккенса), Нолькен заявил английскому посланнику, что его нежелание выдать Спрингера может привести к ссоре двух дворов с тяжелыми последствиями, а если он не выдаст преступника до часу дня, то шведские власти предпримут иные меры .

Гюи-Диккенс ответил, что уже два раза давал ответ, что шведам нужно ждать 4-х часов дня, а сам он сейчас едет к другим иностранным министрам для консультаций о своих действиях.

Солдат у него дома уже было около 400, они расступились перед каретой посланника, когда она проехала, сомкнули строй и зарядили ружья. За Гюи-Диккенсом поехал шведский конный офицер, сопровождая карету всюду, куда бы посланник ни сворачивал.

Прибыв к Корфу, Гюи-Диккенс рассказал ему о произошедшем, и Корф отметил в сообщении в Петербург о событиях этого дня, что англичанин дрогнул и фактически признал присутствие Спрингера у себя дома. Гюи-Диккенсу он посоветовал тянуть время, чтобы как-то улучить возможность отправить его в другое место.

Англичанин вернулся и заметил, что солдат стало ещё больше, кроме того, на улицах у его дома собрались толпы народа. Как отметил потом Корф, солдатам было велено намеренно бить в барабаны, чтобы привлечь как можно больше народа, что давало оправдание наличию большого числа солдат, окружающих иностранную миссию – солдаты охраняют её от толпы.

Проезжая мимо всех этих людей, Гюи-Диккенс услышал, что его резиденцию решили взять силой, первыми ворота выломит толпа, а за ней в миссию войдут солдаты под предлогом защиты жизни и имущества иностранного дипломата и его детей.

Гюи-Диккенс принял решение. В доме он написал официальное письмо Нолькену, в котором признал наличие в его доме Спрингера, и выразил готовность выдать его в 4 часа дня, попутно заявив официальный протест против действий шведской стороны. Англичанин вписал в письмо рассуждения о том, что в других странах этот человек не был бы признан преступником из-за одних огульных наговоров, но эти слова уже ничего не значили – шведские власти получили желаемое.

В назначенный час Нолькен, уже в 4-й раз за день, прибыл в дом английского посланника. Гюи-Диккенс сказал ему, что, как он видит, необходимо уступить силе, так как дела слишком далеко зашли. Нолькен был участлив и предельно вежлив – да, сказал он, у нас тут всегда вдаль заводят, позволит ли посланник войти королевскому генерал-адъютанту и ещё одному офицеру с ним? Гюи-Диккенс согласился, офицеры вошли, встретили Спрингера, отвели его в закрытую карету и вместе с ним покинули дом английского посланника .
Корф в донесении от 20 ноября, еще не зная всех обстоятельств выдачи Спрингера, осудил действия своего английского коллеги, считая, что тому нужно было сразу же отправить Спрингера дальше, если он не может защитить его, и что Гюи-Диккенс зря испугался солдат и признал, что Спрингер скрывается у него в доме, хотя его дом не могли бы обыскать, а по местным законам слуги, донёсшие о присутствии беглеца в доме посланника, не могут быть свидетелем против своего хозяина и, в отсутствие других доказательств, шведы не рискнули бы устраивать штурм дома английской миссии. Кроме того, Гюи-Диккенс растерялся и поторопился с выдачей Спрингера в то время, когда его дом был в осаде, он должен был попросить увести солдат и потом выдать беглеца Нолькену, а так получилось, что шведы унизили его и дипломат этому подчинился . Мнение Корфа всё же не учитывало степень решимости шведских властей добыть Спрингера во что бы то ни стало, и он не знал о том, какие планы могли быть для этого использованы и о которых узнал Гюи-Диккенс – вломиться в резиденцию английского посланника (у которого к тому же в доме были дети), могла толпа, которую потом оттуда выводили бы солдаты – формально шведские власти защищали бы служащих английской миссии от праведного гнева возмущенного народа, попутно арестовав беглого государственного преступника. Возможно, это был просто блеф, но проверять это Гюи-Диккенсу было бы крайне опасно. Хотя первый упрёк Корфа вполне справедлив – Гюи-Диккенс знал, что, укрывая беглого преступника, сильно рискует и ему действительно следовало бы, оказав помощь Спрингеру одеждой, деньгами, продовольствием, сразу отправить его в безопасное место.

В среду 3 декабря 1747 г. комиссия по делу Спрингера завершила работу, предложив свой вердикт Секретному комитету: лишить преступника «живота, чести и имения». При голосовании по этому предложению несколько дворян-«шляп» и депутаты мещанского чина выступили «за», но большинство дворян и духовенства – против. Предложение, таким образом, не прошло, и Секретный комитет принял иное решение – отправить Спрингера «на вечную темницу в какой-нибудь крепости». Дворянские депутаты партии «шляп», чтобы угодить Адольфу Фредрику, выступили за то, чтобы официально лишить Спрингера чести – в городах на пути к его месту заключения он должен был несколько часов стоять на городских площадях на эшафотах для глумления над ним толпы. Их поддержал мещанский чин, духовный чин предложил отдать этот вопрос на рассмотрения общим собраниям риксдага (тут мнение крестьянства уже учитывалось наравне с другими сословиями), и с этим предложением согласилось большинство дворян. Корф обрадовался и начал готовить депутатов крестьянства и духовенства для нужного голосования.

Однако своеобразие шведской политики снова неприятно поразило Корфа – в руки сословий судьбу Спрингера так и не отдали – неожиданно был опубликован приговор по делу купца, вступивший, таким образом, в силу. Спрингер обвинялся в том, что знал об опасных для государства замыслах на риксдаге и сам был их орудием. В тексте была фраза о том, что Спрингер признал свою вину и лишается чести, его имя будут прибито к позорному столбу, а сам он «на вечную темницу в Марстранде отвезён, и в четырёх городах на [э]шафоте прикованным чрез целый час выставливан быть имеет» . До конца жизни Спрингер лишался и права королевского помилования.

Марстранд – город, расположенный на островах в 30 км от Гётеборга, над которым возвышалась Карлстенская крепость, она же Марстрандская тюрьма для особо опасных и государственных преступников.

Вопреки законной практике, Спрингеру не дали возможности комментировать свой приговор, в том числе и фразу, в которой он признал свою вину.

11 декабря Корф писал о том, что Спрингера уже повезли в Марстранд, и он отстоял час на эшафоте в одном из городов на пути. Народу пришло много, но, вопреки ожиданиям «шляп», люди стояли тихо и молча, ничего плохого Спрингеру не сказав и не сделав.

Жена Спрингера, ранее отказывавшаяся от развода, предприняв с детьми все возможные усилия для того, чтобы спасти мужа от бесчестья, не смогла ничего изменить и оформила в консистории развод. Дело Спрингера завершилось.
Корфу оставалось только резюмировать: «Нынешний сейм прямым пороком есть шведской нации. Французская же партия ни одного поступка не учинила, при котором бы уставы нарушены не были» . Лидер «колпаков» сенатор Окергельм обманом был исключен из риксрода, лидер «шляп», сенатор Тессин, вопреки угрозам и прямым требованиям русского двора, был избран шведским канцлером, Швеция подписала союз с врагом России Пруссией.

Полное поражение англо-русской дипломатии в Стокгольме было оформлено отзывом английского посланника из-за насилия к нему в деле Спрингера и разрывом дипломатических отношений между Швецией и Англией (они будут восстановлены только после Семилетней войны 1756-1763 гг.), и сменой российского посланника при шведском дворе – в 1748 г. Корф был переведён в Копенгаген, а на его место из датской столицы прибыл молодой дипломат Никита Панин.

Спрингер не умер в тюрьме, в 1753 г. вместе с ещё одним бывшим русским агентом Спрингер сбежал из Карлстенской крепости в Данию, откуда Корф переправил его в Россию.

Разгром пророссийской партии во время риксдага 1746-1747 гг. был серьёзным поражением российской дипломатии, редким явлением в середине XVIII в. Причиной краха надежд «колпаков» был, прежде всего, реваншизм шведского дворянства. Оно очень долго и тяжело изживало великодержавные амбиции, отринув их только к началу 19 века. Даже поражение в русско-шведской войне их не вразумило – виновными были названы неспособные генералы, всего через три года после того, как русские защитили Швецию от Дании в 1743 г., шведы поссорились с Петербургом, стремясь избавиться от русского давления. Страх перед Россией вопреки надеждам на него колпаков, в итоге стал одним из ключевых инструментов шляп (классический вариант русофобии) в деле борьбы со своими прорусски настроенными противниками. Можно отметить и ошибки русского посла Корфа – он фактически пытался руководить одной из партий и делал это открыто, лишь в конце заседаний риксдага он стал осторожен и сам отмечал, что его действия по работе с депутатами остаются незамеченными «шляпами».

Главная роль дворянского сословия в шведской политике, которое выросло, видя, как шведские армии сокрушают своих противников в Европе, позволила ему управлять внешней политикой страны, большинство населения которой представляло крестьянство, желавшее быть в мире с русскими, так как все тяготы затеваемых дворянами войн ложились именно на крестьян. В Петербурге русский двор, как видно из документов, был заинтересован в свержении «шляп» меньше, чем британский кабинет, и в принципе готов был смириться с их господством как минимум в данное время. В целом события в Стокгольме 1746-1747 гг. стали уроком и для русской дипломатии – тот же Н.И. Панин, продолжая практику «правильной» подготовки депутатов на следующих сеймах, не вызвал против себя никаких нареканий, так как основные дела взял на себя секретарь посольства И.М. Симолин , который и стал резидентом русской разведки, освободив посланника от возможных претензий страны пребывания.

Фридрих II - вперед в прошлое или назад в будущее?

Случайно увидел в интернете новую книгу моего однофамильца Е.В. Анисимова "Хронология российской истории. Россия и мир".

С 862 г., краткое изложение, масштаб огромный. Конечно, могут быть ошибки, но вот время Елизаветы - коронное для Евгения Викторовича, но чтобы так спутать именно хронологию? Даты ведь верные.
А там такое веселье. Из декабря 1757 г. Фридрих реально "поспешил назад", в ноябрь, и, что характерно, успел-таки для истории разбить французов до того, как он сам "после" разбил австрийцев:

"Осенью 1757 г. отряд генерала Хадика даже на время захватил Берлин. Фридрих, сдерживавший в это время французов, которые уже заняли Ганновер, срочно умчался в Силезию и 5 декабря наголову разбил австрийцев при Лейтене. Они откатились из Силезии. А Фридрих поспешил назад, навстречу французам, и 5 ноября при Росбахе сокрушил французскую армию Субиза".

https://history.wikireading.ru/241893

Вы думали, что знаете о талантах Фридриха всё? Как бы не так, теперь понятно, почему его пули в бою не брали. Успевал в этот момент отпрыгивать назад в прошлое.

Эхе-хе...

Август прошлого года, сайт Правительства Калининградской области:

В 2018 году Калининградская область планирует провести юбилейные мероприятия, посвящённые 260-й годовщине вхождения Восточной Пруссии в состав России. Они станут важным элементом в популяризации отечественной военной истории и героического прошлого России на берегах Балтики.
https://gov39.ru/news/101/121158/

В итоге:
Андрей Выползов, 27 января 2018, 17:36 — REGNUM

Министерство культуры и туризма Калининградской области проигнорировало значимый юбилей в русской истории края. Речь идет о 260-летии вхождения Восточной Пруссии в состав России (22 января 1758 года в Кёнигсберг победоносно вошли русские войска, и на четыре года эта земля стала Российской империей).

Кто-то скажет, мол, не слишком уж и круглая дата — 260 лет. Но позвольте, в эти же самые дни 242-летие со дня рождения уроженца Кёнигсберга, сказочника Гофмана калининградская культурная общественность при поддержке региональных властей отмечает с размахом. Накануне в Калининградском историко-художественном музее, который является государственным бюджетным учреждением культуры, открылась выставка «Гофман — ХХI век». В программе вернисажа — «эстетическое чаепитие по-гофмановски» и литературный конкурс «Русский Гофман». Кроме того, калининградские власти помогли выставить «Гофманиану» в Берлине.

О такой поддержке «русскому Кёнигсбергу» можно только мечтать....



Подробности: https://regnum.ru/news/2373047.html
Любое использование материалов допускается только при наличии гиперссылки на ИА REGNUM.

Держите меня семеро, или русские в Париже в 1746 году. Окончание

Официальный представитель Елизаветы Петровны при французском дворе Генрих Гросс,

, вот это он на портрете, извещённый швейцаром о пленении Долгорукова, от слуг узнал место его заточения и срочно составил письмо к французскому госсекретарю по иностранным делам маркизу д'Аржансону и отправил его со слугой в дом французского министра.

Дело было неотложным, и той же ночью в дом Гросса принесли ответное письмо от маркиза, в котором тот подтверждал дипломатический статус арестованного россиянина.

Была ночь, и Гросс решил обождать до утра с визитом в парижскую полицию с этим письмом, занявшись составлением срочной депеши в Петербург о том, каким "диким образом" французы арестовали за долги русского дипломата у дома главы миссии. Во избежание подобного Гросс тут же предложил отозвать в Россию всех дворян посольства.

У Гросса были все поводы для паники: [Spoiler (click to open)]в 1744 г. из России с позором был выслан французский дипломат маркиз де Ла Шетарди, друг Елизаветы Петровны, который так и не вручил своих верительных грамот на "карактер" посла, грамот с признанием императорского титула Елизаветы Петровны, предпочитая сделать это в обмен на заключение какого-нибудь союзного русско-французского договора. Бестужев-Рюмин предоставил императрице перехваченные и расшифрованные письма Шетарди, в которых тот, из-за постоянных неудач, не стесняясь в словах, поносил ленивую и разгульную императрицу, которая никак не может выполнить его указания (Елизавета не любила говорить своим друзьям слово "нет", и потому, выслушав его очередные призывы убрать Бестужева-Рюмина, улыбалась маркизу, кивала головой и тут же ускользала в очередном танце с каким-нибудь кавалером). С тех времён и в Петербурге, и в русской миссии в Париже ждали "ответки" французов, но её всё не было.


А в начале 1746 г. Гросс оказался в ситуации, пугающе похожей на ситуацию с Шетарди. После смерти Кантемира Гросс принял его дела в качестве поверенного в делах, чему способствовал его ранг секретаря посольства и полученный во время тяжелой болезни шефа опыт общения с французскими дипломатами. Канцлер Бестужев-Рюмин имел свои виды на этого выпускника Тюбингенского университета, прекрасно (благодаря Кантемиру) говорившего и, даже - прекрасно писавшего по-русски, к тому же своему единомышленнику (опять же благодаря Кантемиру) в борьбе против сближения России с Францией. Он предложил императрице отозвать Гросса в Петербург и назначить его членом Коллегии иностранных дел (можно сказать, одним из соминистров по внешним делам). Однако Елизавета заявила, что иностранцам не место на таких постах, которые должны быть заняты исключительно природными россиянами, а сам Гросс может хоть вечно сидеть в Париже и представлять русские интересы.

В связи с этим ему были высланы полномочия министра без характера, то есть фактически резидента, не имевшего полномочий проводить переговоры и подписывать соглашения. Однако загвоздка была в том, что вручить эти грамоты Гросс должен был лично королю, а не госсекретарю. Французы категорически отказывались это делать, заявляя, что таков у них этикет, что только полномочные вручают лично королю, но у русских был свой резон - королю же отдал свои грамоты шведский министр барон Шефер? Да, отдал, соглашались в Версале, но только потому, что это произошло ВНЕЗАПНО! и король не был готов: Людовик XV был во Фландрии на войне, заболел, и тут Шефер попросил его принять, поговорив о погоде, Шефер вдруг достал свои кредитивы и дал их королю, и тот взял, но это не меняет этикет. Меняет, упрямо твердили в Петербурге, не позволим уронить себя ниже каких-то рыбаков, раз Шефер вручил, то пусть и у нашего берут. Гросс вздыхал, получая бестужевские инструкции, пожимал плечами на конференциях с госсекретарями, кивал специально вызванному туда Шеферу, поддакивавшему им при рассказе о внезапно!, всем видом показывая, что это не его идеи, что он всё понимает, но другого выхода у него нет - он всего лишь исполнитель воли государыни.

Дальше - больше. Подготовив армию к войне против Пруссии в конце 1745 г., в Петербурге с облегчением выдохнули, узнав, что в декабре этого когда Фридрих II ушел из союзной русским Саксонии, вернув её саксонскому курфюрсту. Однако разошедшуюся, наконец, военную машину России останавливать не стали и пошли на заключение договора с Англией, по которому русский корпус в 30 тысяч солдат (с офицерами - 37 тысяч) отправлялся за английские деньги воевать на Рейн с французами.

Об этом узнали в Версале, и госсекретарь маркиз д'Аржансон, который до сего момента никогда не служил на дипломатических должностях, в январе 1746 г., то есть накануне инцидента с Долгоруковым, на конференции с Гроссом последними дипломатическими словами поносил русских министров, ввергнувших свою государыню в такую отвратительную авантюру, да и самого Гросса, выслуживающегося тут перед австрийцами. Опешивший Гросс только хлопал глазами в ответ и мямлил, что французскому госсекретарю говорить такое русскому министру неприлично. Зато исправно передал весь разговор в Петербург, где ожидаемо взбеленились, дали взбучку и самому Гроссу за то, что слушал это вместо того, чтобы заткнуть рот французу, посмевшему хаять государевых министров, которые еще и для Гросса являются начальством. Дать дипломатическую головомойку вышедшим из берегов французам поручили послу (дипломату высшего ранга) в Голландии Головкину, древнему дипломату, буквально вросшему, как дерево, корнями в песчаную почву Гааги - он должен был высказать, всё, что в Петербурге думали по этому поводу, французскому представителю, чтобы тот передал русское возмущение в Париж.

И вот теперь французами арестован сотрудник российской дипломатической миссии...

На следующее утро с письмом д'Аржансона Гросс отправился к генерал-полицмейстеру Марвилю. Тот учтиво принял дипломата, но, узнав суть дела, отмежевался от какой-либо роли в нём, переадресовав Гросса к маркизу д'Ангужу, городскому лейтенант-сивиль (льётенан в переводе - местоблюститель, местоблюститель короля по гражданской части - должность еще со средневековья), то есть к президенту Юстиц-коллегии, как решил объяснить эту должность Гросс в донесении в Петербург.

Гросс тут же прибыл к д'Ангужу и изложил суть дела, показал письмо госсекретаря и попросил освободить своего человека. Маркиз извинился, сказал, что не знал о том, кого именно будут арестовывать по его распоряжению, но освободить Долгорукова он не может - если кто попал в Бастилию, то освободить его может только специальный указ короля.

- За этим дело не станет, - ответил Гросс, откланялся и отправился по третьему адресу, на этот раз к госсекретарю маркизу д'Аржансону просить получить королевское распоряжение о Долгорукове.

На следующее утро маркиз прислал королевский указ маркизу д'Ангужу и вместе с Гроссом госсекретарь отправился в Бастилию вызволять Долгорукова, который провёл в тюрьме две ночи.

Доставив Долгорукова к себе домой, Гросс рассказал ему, что полицейский сержант утверждает, что вручал русскому повестку, а он стал драться. Долгоруков, потирая колено, мрачно сказал, что вахмистр врёт, и он ничего не показывал, и вообще сказал, что это официальный арест только после того, как Долгоруков не смог продолжать бой.

Гросс посадил Долгорукова составлять объяснительную в Коллегию иностранных дел, а сам написал новое донесение об освобождении князя, отметив в нём, что оба маркиза вели в этом деле себя учтиво, но просили всё же удовлетворить заимодавцев Долгорукова.

Зная, что Гросс ждёт официальной сатисфакции французских властей за арест российского дипломата, д'Аржансон и д'Аргуж стали обсуждать, кого им нужно принести в жертву русским.

- Арестовать судью, который вынес постановление?
- Он действовал по закону, не зная, что это иностранный дипломат.
- Может, этого глупого трактирщика? Хотя долг действительно существует, требование было законным...
- Он за свою глупость и так уже наказан бессмысленной тратой денег на наём городских бродяг для ареста русского, не нужно его отправлять в Бастилию.
- А может, этих бродяг и арестовать? Никто и не заметит, мало ли в Париже бездельников...
- Арестуем их, так потом будет не найти желающих задержать и настоящего преступника, этих точно не надо трогать. Мне донесли, что с ними со всеми сделал этот русский, как бы теперь цены на их услуги не выросли по всему Парижу...
- А этого сержанта, как его... Юисье?
- Ну вот его мы и арестуем! Вот этот сам виноват, ему же русский говорил, что он из посольства, да и вообще можно было арестовывать в том же трактире, где он живет, без всего этого побоища.
- Хорошо, пусть посидит немного, я намекну месье Гроссу, чтобы Юисье в тюрьме не задержался...

Утром Гросс прибыл в дом госсекретаря, где его ждали оба маркиза. Рассказав о причинах оставления на свободе всех участников дела, кроме полицейского сержанта, д'Аржансон отметил:
- Вообще, ваше превосходительство, король мог никого не наказывать... Дипломатическая неприкосновенность по народному праву распространяется только на тех, кто вручил свои верительные грамоты...

Гросс похолодел, вспомнив Шетарди, но сохранил бесстрастное лицо.

... а ваши грамоты вы мне до сих пор не вручили, и официально вы до сих пор не министр... - задумчиво закончил маркиз, глядя в окно.

Гросс молчал, делая вид, что он безмерно благодарен королю за арест Юисье и доволен его решением. Ничего другого он сделать не мог.

- Конечно, нехорошо, что верный слуга короля из-за излишнего рвения будет сидеть в тюрьме, как какой-нибудь воришка - продолжая рассматривать улицу, добавил д'Аржансон, покосившись на Гросса.

Дипломат был достаточно способен, чтобы схватывать мысли собеседника на лету:
- Я думаю, ваша светлость, что этот сержант уже достаточно наказан и впредь не совершит подобных диких поступков, моя государыня не желает лишних мучений даже достойным этого преступникам, поэтому прошу я вас освободить его из тюрьмы.

Маркиз д'Аржансон склонил голову в знак согласия, повернулся к Гроссу и вдруг насмешливо спросил его:
- Удачно ли удалось вашему превосходительству воспользоваться арестом князя Долгорукова для раздражения против Франции вашего двора?

Гросс, уже получивший строжайшие инструкции пресекать любые поползновения госсекретаря в отношении своих властей и себя самого, опустив голову, заметил, что такие слова для него неприличны, и он не понимает, почему госсекретарю вообще такие мысли приходят в голову.

- Ну как же, - д'Аржансон продолжал насмешливо улыбаться, - вашему превосходительству ведь уже удался такой опыт, когда ваше превосходительство сообщили российскому канцлеру мои слова о нём...

- Я всего лишь представитель своей государыни, - выпрямился Гросс, - и моя должность требует сообщать всё то, что касается её величества или её министров, о чем ваша светлость прекрасно знает по своему опыту и искусству управления иностранными делами.

Д'Аржансон, для которого назначение в 1744 г. госсекретарем было первым дипломатическим постом, и вообще первой должностью после интендантства в провинции, перестал улыбаться и внимательно посмотрел на Гросса, не издевается ли тот над ним. Однако лицо Гросса выражало лишь уверенность в своих словах.

- В таком случае прошу принять моё официальное письмо с изложением принятого королём решения, - завершил аудиенцию маркиз и, после взаимных вежливых пожеланий, собеседники расстались.

После получения из Парижа известий о злоключениях Долгорукова, канцлер Бестужев-Рюмин 15 апреля того же года предписал Гроссу отправить братьев Долгоруковых домой, сообщив, что государыня не согласна продлить их пребывание в Париже еще на год, как того просили братья, которые к тому же задолжали в Париже уже пару тысяч рублей, что составляло их пятилетнее содержание. Вексель на 2 тысячи рублей для выплаты их долгов прилагался к рескрипту.

27 мая новый рескрипт содержал повеление отправить в Россию и братьев Хованских. В конце рескрипта Бестужев-Рюмин вспомнил и о Головиных, которых тоже следовало отправить вслед за Долгоруковыми (один из Головиных, впрочем, ехал только до Берлина, где его оставляли дворянином посольства).

В Париже в непонятном качестве оставался только один Гросс. Вялое перепихивание требованиями принять Гросса как Шефера и ответными требованиями французов вручить кредитивы как все остальные "бесхарактерные министры" длилось до ноября этого года, когда в Петербурге решили прекратить это, воспользовавшись предложением д'Аржансона дать Гроссу кредитивы на полномочного министра, которые Гросс имел бы право вручить лично королю.

Гроссу отправлялись новые полномочия, но русский двор не был бы русским двором, если бы не потребовал вначале всё же вручить грамоты простого министра тем же способом, что и Шефер, а уж потом вручать грамоты более высокого ранга.

Если же французы не позволят этого снова, то Гроссу императрица повелевала покинуть Париж.
Вероятно, столь радикальная мера с разрывом дипломатических отношений показалась кому-то чрезмерной, и в конце рескрипта Гроссу было велено сказать французам, что его отзывают, если у него король так и не примет грамоту, и, как бы от своего имени, надеясь, что в Петербурге одобрят его инициативу, предложить французам выход в виде одной аудиенции у короля, на которой он вручит и первые грамоты, и тут же вторые. А вот если и тут Гросса будет ждать отказ, то он может со спокойно совестью покидать Францию.

В Версале, несмотря на все разногласия, не хотели разрыва с Россией, и согласились даже на большее - между первой и второй аудиенциями было несколько дней, и Гросс в начале 1747 г. у короля поочередно был принят министром, а затем и полномочным министром.

Впрочем, на этом посту Гросс все равно не задержался. Как только русский экспедиционный корпус двинулся к Рейну воевать с французами, русскую столицу под предлогом домашних дел покинул французский посланник шевалье д'Альон, а вскоре туда же, на родину, отправился и последний французский дипломат в Петербурге консул Сен-Совёр.

В таких условиях сохранение Гросса в Париже было уже "неприличным", и в 1748 г. ему велели покинуть Францию таким же тихим образом, не получая
отпускной аудиенции. Русско-французские дипломатические отношения были разорваны на 8 лет...

Возвращаясь к дальнейшей судьбе Александра Долгорукова, мы с грустью отметим тот факт, что предсказания шевалье де Фолара не сбылись - его ученики не сделали карьеры в своей армии. Достаточно странно, что представители столь известного рода, получившие образование в Париже, как-то затерялись, вернувшись в Россию. Самый способных из русских дворян в Париже, Владимир Долгоруков, получил-таки инженерную должность в армии, но до 1762 г. ничем себя не проявил, став лишь майором. Зато ревностное участие в перевороте Екатерины II сразу же дало ему чин полковника и, хотя с армией он тут же попрощался, он сумел вписать своё имя в биографические справочники - Екатерина II отправила Владимира посланником в Пруссию, к Фридриху II, своему единственному тогда союзнику, с которым Долгоруков не расставался до самой смерти короля в 1786 г., проведя в Берлине 24 года, в течении которых он дослужился до чина инженер-генерал-поручика. Он прекрасно говорил по-французски, разбирался во французских нравах, хорошо знал теорию военного дела (хоть где-то пригодились уроки де Фолара) и этим нравился королю, что и обусловило столь долгую службу "дипломата при единственном дворе".

По возвращению из Берлина Владимир Сергеевич Долгоруков, как сообщает Русский биографический словарь Половцова, "числился в бессрочном отпуске действительным тайным советником. Он считался если не особенно выдающимся дипломатом, то верным сыном отечества и хорошим исполнителем указов императрицы, которой был искренно предан. Он умер в 1803 г. и потомства по себе не оставил".

Его же младшему брату повезло куда меньше. О нем нет статей в биографиях хоть сколько-нибудь заметных русских людей. Чем он занимался после возвращения в Россию - неизвестно. Возможно, он исчез бы из истории совсем, если бы не Петр Долгоруков.

В XIX веке Петр Долгоруков был эпичным троллем элитного уровня. Великосветский шалун с юных лет серьезно подозревался в гомосексуализме, его даже считали автором того самого Диплома ордена рогоносцев, который стал поводом для вызова Пушкиным на дуэль Дантеса. Окончательно оправдан от таких подозрений Петр Долгоруков был только в 1976 г. по результатам графологической экспертизы. Сосланный в Вятку, при освобождении оттуда, по свидетельству Герцена, сосланного в то время туда же, Долгоруков устроил шикарный званый ужин для местного высшего общества, накормив его великолепным пирогом, а потом объявив, что ради начинки этого пирога пожертвовал самым ценным, что у него было - своим датским догом, в доказательство приказав принести шкуру своей собаки... Пол-Вятки с неделю после этого блевало.

Долгоруков ненавидел всех, все ненавидели его, в итоге он закономерно умер на чужбине, успев написать под видом родословных книг и просто воспоминаний множество пасквилей как на всех русских дворян (особенно представителей новой, петровской и послепетровской знати, всех этих графов да баронов), так и на правящую династию, и возвеличить свой собственный древний род в "Сказании о роде князей Долгоруковых".

По словам Петра Долгорукова, Александр Сергеевич Долгоруков был секретарем посольства в Мадриде (это опять же странно: отправить на такую должность титулованного аристократа 40-летней выдержки, это всё равно что полковника назначить хозяином ротной каптёрки). Русские дипломаты появились там только в 1762 г., и чем занимался князь до этого времени, не знает и тот, кто знал о Долгоруковых всё.

В своей книге князь Пётр опубликовал предание, хранимое его родом. Александр Долгоруков был очень набожен, а его брат Владимир был столь же убеждённым вольнодумцем. Перед последней разлукой братьев Владимир шутил над верой Александра, говоря, что ему было бы интересно получить сведения о существовании того загробного мира, в который верил его брат. Они разъехались, один в Мадрид, второй в Берлин, с тех пор общаясь лишь в письмах... Прошло несколько лет. Племянник их, дед писателя Петра, как-то зашел к Владимиру и увидел того в глубокой печали и раздумьях. На вопросы князь Владимир ответил, что сегодня ночью пришла к нему тень брата, и Александр сказал ему: "Брат! Верь!". Потом пришла почта из Мадрида, и оказалось, что в ту самую ночь видения Александр Долгоруков скончался. С тех пор князь Владимир передумал вольнодумить и был с той поры благочестив...

Семейное предание... Вот и всё, что осталось в истории от князя Александра Сергеевича Долгорукова, который, казалось, так многообещающе начинал свою карьеру на государственной службе...

Держите меня семеро, или русские в Париже в 1746 году

Встретил в Архиве внешней политики страны забавный документ. Это объяснительная князя Долгорукова, виновника дипломатического скандала.

Там об этом деле были еще документы, и я решил их пересказать. Так как я не писатель, и фантазии у меня нет от слова совсем, всё нижеизложенное основано на реальных событиях, я даже мысли главного героя практически не выдумывал, они или прямо так им описаны, или явствуют из других его слов.

Итак...


Около полудня 3 февраля 1746 г. молодой князь Александр Сергеевич Долгоруков вышел из снимаемой им у парижского буржуа квартиры и по мёрзлым от холодного ветра улицам двинулся к дому русского посланника (министра) Генриха Гросса...

[Spoiler (click to open)]Сам Долгоруков тоже находился на государственном жаловании своей страны и занимал должность дворянина русского посольства. Эта должность была введена Петром I для тех самых молодых дворян из старых русских родов, которых он посылал учиться за границу. Работая в русских миссиях, они знакомились с практикой дипломатической службы (как сам Долгоруков переписывал набело официальные реляции русских посланников), совмещая это с обычным обучением у иноземных учителей в месте их пребывания.

Париж, столица тогдашней Европы, был прекрасным местом для обучения, и в русской миссии было 6 дворян посольства, что интересно - это были три пары братьев, братья князья Хованские, братья графы Головины и братья князья Долгоруковы. Александр, шагающий сейчас по Латинскому кварталу, был младшим из братьев, а его 25-летний старший брат Владимир был основной надеждой как недавно умершего российского посланника князя Антиоха Кантемира, так и французских учителей русских дворян, как самый способный, "всех остроумнейший" из шестерки.

Получали братья от российской казны 400 рублей в год, но этих денег хватало только на "корма, апартаменты и платья", а не на наём учителей, как свидетельствовал в реляциях посланник Гросс годом ранее. Впрочем, Долгоруковым, в отличие от остальных дворян, начинать с азов было не нужно - в России они получили очень хорошее домашнее образование, которое в Париже было расширено в нужном российским властям направлении - братья хорошо изучили фортификацию под руководством некоего шевалье де Фолара.

После прихода к власти Елизаветы Петровны в Коллегии иностранных дел решили провести своеобразную ревизию дворян посольства, и посланникам следовало описать способности молодых дворян, их умения и направления возможной будущей службы. Гросс в мае 1745 г. опросил своих подопечных, куда бы они хотели быть оправленными после завершения обучения. На дипломатическую службу не захотел ни один из шестерых (в дальнейшем при Елизавете в миссии начнут присылать дворян посольства, которые уже сразу будут извещены о том, что из них будут растить будущих представителей своих государей при иностранных дворах, и практика таких опросов уйдет в прошлое). Один из Хованских, князь Пётр, сообщил в прошении, что имеет склонность к придворной службе, пятеро, в том числе и Александр Долгоруков, пожелали служить в военной службе. Долгоруковых в письме на имя самой императрицы особо отметил и их учитель шевалье де Фолар, ручаясь, что в военной службе оба брата будут зело полезны своей стране.

Дела в российских канцеляриях вершились неторопливо, и никаких перемен в обычной парижской жизни русских дворян не было вплоть до того самого злополучного дня...

Вот и теперь Александр Долгоруков шел привычной дорогой к Гроссу. Чувствовал он себя превосходно, жизнь улыбалась ему так, как она улыбается 20-летнему студенту, каким-то чудом попавшему в Париж. Он был на хорошем счету у своего начальства, его обучал сам Антиох Кантемир, даже в Париже считавшийся одним из самых учённейших людей в городе, а нынешнего главу миссии, вюртембержца Гросса, он знал еще секретарем Кантемира, к которому Гросс попал по протекции своего брата, учившего детей Кантемира еще в Петербурге.

Личное дело Саши Долгорукова было девственно чистым - в неблаговидных поступках не замечен, на учете у посланника не состоял, порочащих связей не имел. Единственное. что омрачало парижскую жизнь юноши - это нудное нытьё месье Геделина, его хозяина, трактирщика с улицы Бак. Кто читал "Трех мушкетеров" Дюма, тот знает, насколько все эти мсье Бонасье портят жизнь молодых дворян своими вечными напоминаниями о том, что неплохо было бы заплатить за снимаемую ими комнату. Конечно, Долгоруков не был нищим гасконцем, он рад был бы заплатить, но с родины ему присылали так мало денег, что, как он не экономил с братом, долги его постоянно росли. Мсье Геделин в итоге уже начал пугать Долгорукова полицией, Александр даже просил Гросса разобраться с ним, и посланник уверял трактирщика, что его жилец не какой-то там гасконец, а дворянин посольства российского, находится в его подчинении как представителя российской государыни при французском короле, и без санкции короля никакой полиции нельзя трогать юного россиянина, который, в силу каких-то причин, жил в Париже не как князь Долгоруков, а под именем российского дворянина Александра Ричковского (возможно, в Петербурге предугадывали дальнейшие события, которые могли бросить тень на весьма разветвленный и уважаемый в России род, происходивший,между прочим, от самого Рюрика).

Поравнявшись с Бранкасовым домом вблизи улицы Регард, Долгоруков вступил на каменную мостовую улицы Шершмиди, и тут вдруг его кто-то схватил сзади.
Улыбнувшись, Саша решил, что это обычный розыгрыш каких-то его приятелей, и с этой улыбкой обернулся к схватившему его.

Но рожа схватившего оказалась совершенно незнакомой, человек и не думал шутить, напряжённо и серьезно глядя на русского. Долгоруков бросил взгляд на одежду незнакомца и отметил, что она совсем истрепана. "Вот же угораздило", - огорчился князь - "дурак какой-то местный пристал, как теперь его отлепить от себя...".
Долгоруков достал шпагу и положил ее подмышку левой руки, пытаясь одновременно вырвать свою правую руку из цепких лап парижского идиота, который вдруг разразился изобретательной бранью в его адрес. Долгоруков высвободил правую руку, но идиот уже вцепился в левую, и ему ничего не оставалось делать, как потащить напавшего за собой в улицу Регард, не стоять же с ним, в самом деле, посреди улицы на потеху прохожим.

Однако вдруг два прохожих тоже набросились на Долгорукова спереди, один из них крепко схватил князя за шею, и тот, лишившись доступа воздуха, обмяк, и второй из нападавших забрал у него шпагу. После этого первый убрал руки с горла русского дворянина, и тот, придя в себя, обнаружил, что каждую его руку теперь держат по три невесть откуда взявшихся человека, и седьмой человек, явно главный из них, стоит со шпагой за его спиной.

Осознав, что столько сумасшедших не могут действовать сообща, Долгоруков сразу всё понял: "Геделин, каналья! За долги наслал!". Благородная ненависть нищего дворянина к богатому буржуа придала Долгорукову силы, и он, вырываясь из окружения у Бранкасова дома, с повисшими на руках французиками медленно пошёл к резиденции русского посланника, чтобы занести их с собой туда, где ему бы помогли свои - русские своих не бросают, и это понимали и в XVIII веке.

Однако Долгоруков переоценил свои силы - напрягшиеся парижские нищеброды сумели уравнять свои соединённые силы с силой русского богатыря, и как ни старался князь, он не смог сдивнуться с места. Правда, и парижане не могли потащить его в нужную им сторону. Минут семь вся группа не могла сдвинуться с места, Долгоруков при этом звал на помощь, но эта помощь еще не могла его слышать.

Нападавшие, понимая, что время работает против них, и кто-нибудь действительно может прийти и нарушить этот зыбкий силовой паритет в сторону богатыря, решили выйти из патовой ситуации, попытавшись свалить этого русского на землю. Раскачивая Долгорукова как дерево, они всё же сумели несколько раз опустить его на одно колено или на оба, но князь упорно поднимался и, пользуясь тем, что хватка их ослабевала при его покачиваниях, освободился от рук и стал наносить неприятелям удары ногами "в брюхо и везде, где ни попало". Силы были всё же неравны, и упавшие враги успевали подняться и снова вступить в бой с Долгоруковым до того, как он укладывал остальных. Долгорукову тоже доставалось, спереди французы подступиться не могли, и били его по спине и по бокам - Долгоруков не видел, чем именно, эфесами шпаг (он видел их у некоторых), кулаками ли, ногами - он только чувствовал сильную боль и продолжал наносить удары сам.

Трудно сказать, чем бы закончилась эта битва, достойная национального эпоса какого-нибудь маленького лимитрофного государства, если бы один из французов не прекратил её весьма нечестным образом.

Саша, поглощенный боем и вынужденный оставить спину незащищённой, вдруг ощутил адскую боль в левом
колене - один из французов ударил его сзади по ноге или палкой, или клинком шпаги. Боль была "лютейшая", колено или вывихнулось, ну или там какая-то жилка порвалась, как решил Долгоруков.

Он упал на колено и понял, что нужно признать поражение. Главный из нападавших, самый наглый, сказал ему, что сопротивляться тут неприлично, и что по королевскому указу он арестован и будет отвезён в Бастилию.

Долгоруков успокоился, с трудом поднявшись, он сказал французам, что это какая-то ошибка, он ничего не совершал плохого, а если у них есть королевский указ, то и надо было просто прийти с ним к нему домой, а не устраивать побоище.
- Вы вообще знаете, кто я? - повысил голос князь.
- Знаем, вы месье Александр Ричковски, и именно вас нам велено арестовать. Пройдемте к нам в карету, там мы покажем вам указ короля. Вот туда нам надо идти, - главный рукой показал направление.
- Вы все мошенники и плуты, и указа у вас нет! Я - дворянин посольства российского двора! И арестовать вы меня не можете - говорил князь, хромая в сторону улицы Тур, французы при этом держали его руками, но не чтобы помочь, а так, на всякий случай, мало ли что он опять выкинет.

По пути им встретился швейцар Гросса, который сказал арестовавшим Долгорукова, что это человек русской миссии и он находится под защитой народного права.
- Указ короля! - с выражением Милы Йовович, демонстрирующей мультипаспорт, отозвался главный из конвоя.

Долгорукова довели до начала улицы Тур, посадили в наёмную карету, двое сели с ним и сказали кучеру ехать в Бастилию. Карета покатила, и через некоторое время сопровождавшие князя вежливо обратились к нему:
- Если хотите, сударь, мы вас не в Бастилию отвезем, а в тюрьму поближе, откуда можно дать знать вашим друзьям о том, что с вами приключилось?
""Поди, и тут от меня денег хотят"", - решил князь и "с жестокостью им велел молчать".
- Раз у вас королевский указ вести в Бастилию, то туда и везите, куда вам велено!

Карета въехала во двор Бастилии. Долгоруков узнал, что его догадка была верной - инициатором ареста за долги по квартплате был трактирщик Геделин.

Только в камере Долгоруков с удивлением увидел, что все его ладони буквально залиты кровью. Осмотрев себя, он не нашел ни единой царапины - кровь, значит, не его. "Как бы отвечать за нее не пришлось - спросят, скажу, что это, наверное, было, когда я шпагой первого случайно оцарапал, тогда же у меня еще шпага была... Ну или ногтями я его... А может, и не его, а это я других поцарапал, когда они все скопом напали... Вот ведь, и манжету мне своею кровью замарали, сколько же мне ее теперь отстирывать?!"...

Решив, что делать больше нечего, а в русской миссии уже знают об его аресте и принимают меры, Долгоруков вздохнул, снова покосился на кровавую манжету, оглядел тюремные стены, поудобнее устроил больную ногу и решил вздремнуть, чтобы время прошло быстрее...

Окончание сего эпического полотна ещё будет...

Всякие новости и вопрос

Дошли руки, наконец, до ЖЖ.

Просто пара новостей. Был в Польше на конференции, видел там Гжегоша Подручного, который копает поле Кунерсдорфа. Много чего еще накопал, показал он мне разные фото находок - было что-то вроде гренадерское, три буквы ППП - по его словам, он не может точно выяснить, какой это был полк - Псковский или Пермский пехотный полк. Не знает ли кто, чья это аббревиатура?

Я увидел на фотках монеты, спросил его, есть ли русские? Он оживился, сказал, что только одна - при этом эта монета XIX века!

Откуда она - загадка, территория эта в российское Царство Польское не входило. Может, какой путешественник посетил поле и бросил монетку. А может, попаданцы не есть явление только современное, а они были и в XIX веке :)

Подручны сказал, что много польских монет времен Семилетней, что их, скорее всего, и принесли с собой русские. Говорил еще, что они дошли до мест, где всё буквально усыпано осколками ручных гранат - видать, жарковато там было, место рукопашной.

Недавно в Москве встречался с калининградским историком - он сказал, что мою критику, про неотмечание 250-летия победных сражений Семилетней учли - теперь они широко отметили в области 260-летие Гросс-Егерсдорфа, поставили памятник на поле, новый и более заметный, губернатор был, еще что-то сделали, и переименовали одну калининградскую улицу в честь Румянцева (улицу выбрали ту, на которой нет жилых домов, чтобы не было проблем с теми, кому надо менять из-за нового названия все документы).
В 2018 году они будут торжественно отмечать 260-летия вступления Восточной Пруссии в русское подданство.

Вообще краеведам там несладко - я это и раньше знал, читал в инете. Если там изучаешь историю своей малой родины ранее 1945 (а после 1945 изучать в общем-то и нечего) - ты враг народа, продажный германизатор и вообще немецкий шпион и ещё сепаратист.
Такие жалобы на них за подписями каких-то ноунеймов в сети есть.

Так что этому региону, который единственный из российских имеет отношение к Семилетней войне, сам Бог велел поднять на щит Семилетнюю войну и первое вхождение в состав российских владений.

Альманах "Кружева и сталь" Сергея Доли, вып.VI



Сергей Доля. "Кружева и сталь. Заметки о Семилетней войне 1756-1763 гг".

Очередной выпуск альманаха о Семилетней войне, рецензентом которого я был (точнее, рецензент два раза - первый раз по вёрстке для автора (без рецензии, но с замечаниями), второй раз раз сейчас - по факту выхода книги (с рецензией, но без новых замечаний).

Выпуски ощутимо тяжелеют, в этом выпуске всего три работы - это 1) окончание рассказа о Померанской войне шведов против пруссаков, отдельного театра Семилетней войны; 2) "Мекленбург-Шверин в Семилетней войне", оригинальное исследование положения слабого германского герцогства в масштабной войне европейских держав и 3) занимающего практически половину выпуска перевода мемуаров французского капитана Пикардийского полка о его участии в Семилетней войне.

Издание, как обычно, содержит очень большое количество иллюстраций: портретов, пейзажей, бытовых зарисовок, нынешних фотографий мест событий, монет, медалей и т.п. Цветной является только обложка (на самой обложке изображен флаг Пикардийского полка, на трех других сторонах обложки - не знаю как они правильно называются и знать не хочу, что-то типа фронтисписа, тем более, что первая страница является титулом - картины военных приготовлений в Стокгольме художника II половины XVIII в. и зарисовки кавалеристов тех лет художника XIX в.). Вообще можно отметить, что, так как книга издается за счет автора, Сергей Доля использует бумагу по максимуму - нет ни одного белого листа ни с одной стороны, все заняты или текстом или иллюстрациями, поля страниц со всех сторон сведены к минимуму.

Открывает выпуск рассказ о военных действиях шведов в 1760-1762 гг. Это часть уже описанной мною ранее работы Сергея о Померанской войне.
Работа не пишется по научным требованиям, ссылок на источники сведений нет, это рассказ в популярной форме для широкого круга читателей, но со строгим следованием историческим реалиям и, что относится и к иным сюжетам, уже достаточно явным стремлением придерживаться логики исторической работы, я бы даже сказал, придерживаться принципа историзма. Автор оставляет в сторону эмоции, ненавистные лично мне у любителей истории "перескакивания" то в одну эпоху, то в другую, как у Керсновского, связывая скачки мыслью вроде "вот видите, как австрийцы поступили с Россией в Первой мировой войне, такой же сволочью они должны были быть и в Семилетнюю". Исторические параллели присутствуют, но отделены от основного текста и снабжены вводной ремаркой, что сейчас будет эта самая параллель с последующими событиями.
Это рассказ, позволяющий читателю осмыслить факты и выводы самому, и вообще, отложив книгу, подумать о прочитанном.
Так вот вернусь к первой части альманаха о воинских усилиях шведов. Здесь интересен экономический сюжет (как обычно, с аккуратно вплетённым в него рассказом о монетах - ещё одно увлечение автора) о шведской экономике тех лет, о её уязвимости и неспособности к самообеспечению, а также рассказ о прусских гусарах, основной атакующей силе прусского корпуса в Померании, грозе коммуникаций, в т.ч. и русских (русский мемуарист Климов, чьи воспоминания недавно найдены и опубликованы, попал в плен в Померании как раз при налете этих гусарских частей), и их командирах.
Основное событие тех лет для шведов - созыв сословного парламента-риксдага 1760-1762 г., тоже отражено в статье.
В статье много полных цитирований различных оригинальных писем, например шведского канцлера командующему шведскими войсками в Померании, к ней добавлены три приложения: список шведских потерь при капитуляции крепости Деммин, рассказ о шведских кораблях и нововведениях шведского морского инженера Чапмана, и цитата на страницу из нумизматической работы о русских перечеканах из шведских монет 1757 г.

Вторая статья альманаха - Мекленбург-Шверин в Семилетней войне. Вещь для меня новая (впрочем, думаю, что очень трудно найти в России того, для кого это было бы известным сюжетом), и потому интересная. К сожалению, читатели альманаха не радуют автора в его ЖЖ отзывами, а было бы интересно узнать их мнение (я рекомендовал автору там кое-что поменять местами для большей завершенности, как мне казалось, и он с этим согласился). Суть этого сюжета в том, что правитель захолустного княжества пожелал половить рыбу в мутной воде и принять участие в в войне, в ней не участвуя. Поддержать он хотел антипрусскую коалицию, но постоянно отклонял все их предложения выступить против Фридриха II открыто, предпочитая явиться только на мирном конгрессе с жалобами на его действия и желая получить от победителей какие-то плюшки для себя.
В итоге герцогство было разорено пруссаками, союзники по борьбе с Пруссией, указывая на то, что для того, чтобы иметь право голоса, надо бы повоевать хотя бы для вида, в итоге отказались поддерживать какие-либо жалобы герцога, прусский король заявил, что он с Мекленбургом не воевал и ничем ему не обязан, и герцог остался у своего разбитого корыта. Поучительная и печальная история политика, пытающегося всех перехитрить и усидеть на двух стульях.

Последняя часть, точнее, вторая половина альманаха - мемуары Жака де Больё, капитана Пикардийского полка.
Как я узнал позже, Сергей Доля специально учил французский язык на каких-то ускоренных курсах, и переводил всё самостоятельно. Перевод зримо отличается в начале и конце мемуаров - первые страницы тягуче переведены фактически подстрочно, с сохранением архаичных французских конструкций (публикаторы текста, французы, в предисловии к нему сами жаловались на слог Больё), а вот далее автор уже набивает руку, или ему просто надоедает громоздить обороты один на другой, и перевод превращается в легкий и понятный, местами отходящий от строгого соответствия тексту. Конечно, видно, что перевод сделан не специалистом во французском языке, но результат вполне хорош, текст понятен и читабелен.
Мемуары эти вряд ли кто переведёт на русский - там нет российских сюжетов - и тем ценнее тяжкий труд автора-переводчика. В мемуарах Больё нет привычных мне из русских и прусских мемуаров подробных описаний масштабных сражений русских, австрийцев и пруссаков, война на Западном театре была куда легче, чем на Восточном, да и самого Больё больше заботит военная карьера, чем желание уцелеть. Мемуары представляют собой своеобразный срез французской армии тех лет, и недаром к ним приложен переведённый тем же Сергеем Долей устав французской пехоты.

Мемуары вообще прекрасная вещь, и хочется в заключение повторить моё предложение автору попробовать перевести с французского или дневник (предпочтительнее) или мемуары секретаря Фридриха II швейцарца Анри де Катта, участника его походов и сражения при Цорндорфе. Де Катт - человек пера, не шпаги, и его текст куда легче текста французского капитана из провинции. Какие-то небольшие кусочки де Катта цитировались у нас в стране, я сам цитировал оттуда несколько диалогов, но вот самого текста на русском нет. Как я видел в комментариях к выходу выпуска альманаха, у читателей есть определённый заказ на русские сюжеты, которые у де Катта как раз есть.
Ну и в целом пожелать дальнейших выпусков альманаха.

Ольга Елисеева. "Пётр III" (ЖЗЛ)

Вторая книга о Петре III в серии ЖЗЛ после А. Мыльникова. Мыльников был фанат Петра III, и там всё выглядело цельным.

Ольга Игоревна Елисеева, историк, к.и.н., работала в ИРИ РАН, если не ошибаюсь, в центре истории культуры. Известна также как автор романов, кроме того, как автор произведений в жанре фэнтези.
К слову, мне лично крайне тяжело писать художественные вещи, мозги не поворачиваются после того, как работаешь только над тем, что было и никаких вольностей в виде отклонений от действительности не может быть в принципе. Потому это настораживает - писатель может перейти грань между следованием прошлому и собственными фантазиями.

Книга Елисеевой - не биография Петра в том смысле, [Spoiler (click to open)]в каком ее сделал филолог Мыльников (хотя и у того было отклонение в сторону посмертной судьбы Петра III - но что делать, именно из славянских легенд о живом Петре III в их землях и выросло его увлечение Петром III). Как и у Мыльникова, книга которого в ЖЗЛ являлась переработкой ранней книги "Легенда о русском принце" (был и более поздний ее вариант, как промежуточной между ними), книга Елисеевой тоже переработка её книги "Тайна смерти Петра III". Естественно, что так и получается, что у Мыльникова больше тень Петра, чем он сам в книге, а у Елисеевой вместо Петра и его тени - труп Петра.
Может быть, голштинскому бедолаге больше повезет с биографией с третьего раза?

Главный герой (и исследований, и романов), точнее даже кумир, Ольги Елисеевой - Екатерина II. Потому книга о Петре III тоже могла бы быть названа "Она и этот её муж" - ибо Екатерины ужасающе много (автор зовет ее почему-то царевной, а не великой княгиней, хотя царевна - дочь царя (не императора даже), а не зачуханного германского князика). Несчатсный голштинский чертушка никому не нужен даже после смерти, он по-прежнему на фоне выгнавшей его (отовсюду, откуда только было можно) жены.

Книга написана в традиционном русле - "Петру нечего было делать на русском престоле, всё дальнейшее закономерно" (от фаната Екатерины другого взгляда в принципе ожидать нечего).
Книга интересная в целом, меня, впрочем, "давидкопперфильдовская муть" (по выражению Дж.Д.Сэлинджера в "Над пропастью во ржи") о тяжелом детстве Петра и прочих делах интересовала мало, купил с целью посмотреть на изложение внешнеполитических дел.

Ну, ожидаемо слабо. Вся книга имеет только одну архивную ссылку - на ГАРФ. остальное - опубликованные, или цитаты из работ исследователей (статьи автор не любит, только монографии или ), читавших архивы (вообще ссылки в серии ЖЗЛ - изощренный садизм. Они пронумерованы по главам, но всех их надо искать в конце книги, и при этом знать, как называется та глава, которая сейчас читается. Колонтитулов при этом нет, потому всегда приходится брать несколько закладок и постоянно перелистывать, вспоминая, как же называется эта глава и за какой она идет, и нарваться на Каменский А.Б. Указ.соч. - и потратить еще пять минут, ища на предыдущих страницах, какая же книга Каменского имеется в виду). Понятно, что ссылки эти в литературе такой серии нужны только извращенцам, но всё же злобишься, думая о том, что придумал такую практику.
Последние книги, на которые ссылается автор, датированы 2005 годом (Тайна смерти Петра III вышла в 2010 г., вполне объяснимо, но хотелось бы как-то актуализировать... вот для кого я пишу, в самом деле?).

Потому перекочевывают ошибки, вызванные зависимостью исследователей от иностранных дипломатов.

Есть отдельный параграф о причинах Семилетней войне. Главная загадка правления Елизаветы, пишет О.Елисеева - это зачем участвовали. Похвальна мысль определить, зачем, отказавшись от объяснения "такую личную неприязнь испытываю, что кушать не могу" и даже "а он потом мог когда-нибудь и на нас напасть". Мысль идет в правильном направлении, даже говорится, что есть вызовы времени, от которых нельзя уклониться, и ради европейского равновесия и желания быть арбитром Европы.
Дальше прорывается фантаст: по настоянию Бестужева в Протоколы Конференции при выс.дворе былти записаны цели войны - цитируется про округление границ, Курляндию, коммерцию с Левантом и т.д. Вопрос - а откуда взято, что по настоянию канцлера? Чуть выше было написано, что и Шуваловы с Воронцовым были с канцлером согласны, почему не по их настоянию? Тут, к слову, куда больше причин так писать - Бестужева торговли с левантами не интересовали, это либо любитель русского "дранг нах Остен" Воронцов или собравший себе чуть ли не всю государственную коммерцию Петр Шувалов.
Далее - "Большинство членов Конференции не приняли слова канцлера всерьёз". Откуда это взято, что не приняли? Спиритический сеанс? Большинство не приняло, значит, кое-кто всё же принял всерьез? Кто же эти люди? Нет ответа.

Соглашается с мыслью Е.В. Анисимова, что лежали не столько национальные, сколько имперские интересы. К Анисимову, конечно, вопрос, что такое имперские интересы и, например, чем они отличаются от великодержавных? Судя по контексту - имперские - захватнические. Елисеева считает аналогично - ставя вопрос - зачем нам Курляндия с Вост.Пруссией. Стоп, а обмен на округление границ с Польшей? Если Екатерина в национальных целях оттяпала у поляков Правобережную Украину с Белоруссией, и это у автора хорошо, почему не национально оттяпать у кого-то Кенигсбергщину и поменять ее на часть этих же национальных русских территорий по Днепру?
Ах вот оно что - противоречило выгодам России усиление старого врага - Польши за счет кусков Пруссии! Новая мысль, к слову, до того нигде у исследователей не встречавшаяся.
Этот "старый враг" был парализован до того, что его бездвижным телом пользовались как наложницей, и без желания разрезать его на куски. Курляндия вообще-то как раз польская земля, а ее в Питере хотели отнять - где ж логика? Ну да, дали бы Восточную Пруссию может быть, но взамен этой Курляндии и земель на западе.
Почему-то далее опять рассуждения о мнительности и обидчивости Елизаветы (а вот посмотрите на Екатерину, она была куда лучше - на каждой странице буквально) - непонятно к чему, вроде уже покончили с версией о личной неприязни, и вывод - воевали, потому что не хотели быть азиатской державой, хотели быть равноправными с державами, и что Россия - сильнейшая из них. Последняя сентенция, впрочем, неверна, так как готовились только пару раз пнуть Фридриха ногой издалека, пока его будут метелить Австрия и Франция.

В связи с этим вопрос - а вот желание сделать так, чтобы у "старого опасного врага" Польши не было мощнейшего союзника против России - это в национальных интересах или нет? Или чтобы у Швеции, еще более старого и более врага, не было союзника, от которого в страхе тряслась вся Европа, в деле возвращения Прибалтики от России? Или у турок и Крыма? Это в национальных интересах или нет?

В след. главе есть фраза о том, что вот Семилетняя, но Россия - политически самое слабое звено альянса против Пруссии? Как это? Объясняется - расколот русский двор, воевать хотела только императрица (сущая мелочь в самодержавной стране, в самом деле, кто эту бабу вообще слушать будет) и сановники, подкупленные Версалем. Остальные - не заинтересованы. Кто ж эти остальные, если подкупили, судя по всему, Воронцова с Шуваловыми (речь идет о времени после ареста Бестужева)? А во Франции, стало быть, войну начали по результатам референдума? Госсекретарь аббат Бернис вообще открыто высказался королю, что надо прекращать войну, но король в это же время читал письмо Елизаветы, что она сделает все ради войны, и подумав, уволил аббата.

Отдельный параграф называется "Дети Цорндорфа".
В смысле тут русские войска осознали свое цену и обрели уверенность.
Главный антигерой параграфа, ессно, Фермор. Имел численное превосходство, но "не смог сосредоточить крупные силы ни на одном участке боя". Даже интересно, что было бы в сражении, если бы правый фланг, к примеру, был сосредоточен Фермором в 25 тысяч человек, центр - в 10, а левый - в 7 тыщ?
Легенда была бы феерического идиотизма. Фридрих сразу бы это увидел, и всё, конец в окружении.
Фермор все же старательно учился военному делу, и до сих пор никто не упрекал его в том, что он был идиот, считающий, что главное - это сосредоточить на каком-то участке крупные силы. Далее - он расположил войска на такой тесной позиции, что ни одно ядро не пропадало даром. И - участвовавший в сражении Болотов с ужасом вспоминал, что каждый выстрел пруссаков стоил жизни десятку человек.
Болотов вспоминал то, чего не видел. Ну не участвовал он в этом бою, и это легко узнать, читая эти мемуары. Истории про ядро, убивающее разом с полсотни русских, пускали иностранцы, и у них их стянул начитанный Болотов, и до сих пор неизвестно, правда ли это.

Далее - просто феерически. Новый идиотизм Фермора (такая полководческая "смекалка", издевается Елисеева)- в результате контратаки русских освободилось пространство. Теперь злом стала не скученность русских, а наоборот - Фермор, явно успев где-то сойти с ума, решил выстроить гренадеров кучками, приказав отступить друг от друга как можно дальше...

Откуда это взято? как вообще могла родиться идея, что надо рассредоточить войска кучками? Потому что так вели себя войска в 20 веке, в эру Бога Войны и массового распространения автоматического стрелкового оружия? В 18 веке все, и пруссаки Фридриха, стоически стояли рядами под пушечным обстрелом, не разбегаясь, не пригибаясь даже, потому что враг бы тут же двинулся на них своей линией, или пустил бы кавалерию, и всё, группы не устоят.
Вероятно, вся эта история - плод домысла автора от известия, что атаку прусской кавалерии русские солдаты встретили, сбившись в маленькие группы, стоя спина к спине. Но нигде и никогда это не объяснялось идиотизмом Фермора - вполне логично было, что все побежали в атаку, потеряли строй, и тут кавалерия - выхода нет, кроме спина к спине.

Ладно. Выводы сражение - Елизавета негодуэ, но, пишет Елисеева, это же ее фельдмаршалы и генералы, она их выбрала, они воспитаны 20-летним беспечным царствованием.
Ну а что надо было делать, если в эти 20 (хотя перебор) лет не было войны? Провести с кем-то товарищескую войну с целью обкатки командиров? Это екатерининские орлы воспитаны Елизаветой, а ей досталось то, что воспитали до неё. Кого выбирать-то? Миних, гроза турок, сослан как враг народа, да и вообще старый, воевал еще до фридриховых успехов, Лесси, гроза шведов, помер. Кейт, как и многие немцы-офицеры, уехал из страны, как раз освободив место для будущих екатерининских орлов.
Что ж делать - это армия, где люди занимают места по выслуге, как и везде в тогдашней Европе. Подполковника Суворова никто бы тогда не поставил командовать армией.

Зато про Кунерсдорф написан всего один абзац. Фронт пруссаков оказался слишком узок из-за оврагов и ручьев, потому ни кавалерия, ни пехота не могли полностью развернутся. Наверное, фронт русских был шире и их пехота ка-ак развернулась. Но этой фразы нет, следующая фраза - Сражение Фридрихом было проиграно.

Ну и в самом деле - меньше напишешь, меньше ошибок.

Далее: "После сражения под Кунерсдорфом армия Салтыкова направилась в Силезию, где нанесла противнику еще несколько поражений".
Какое там Чудо Бранденбургского дома? Фридрих, суда по всему, побежал в Силезию со своими солдатами, и ему русские там раз 7-8 еще наподдали! Жаль, что об этом никто так и не узнал, но хоть кто-то ввел нас в иную реальность многочисленных побед Салтыкова в Силезии над пруссаками.

Несколько абзацев посвящено дипломатическим переговорам о русских притязаниях на Восточную Пруссию. упомянута конвенция о ней с Марией-Терезией, что радует, но далее - "Европейские дипломаты немедленно заговорили о том, что целью России является вся Пруссия". Ага, только Восточная Пруссия (позднее название) и было тогда "всей Пруссией" (была и Польская Пруссия, да, но думаю, Елисеева об этом точно не знает). Ни один тогдашний дипломат не спутал бы Кенигсбергщину со всеми владениями Фридриха II.
Тут же написано, что по вопросу о Вост.Пруссии позиция Версаля и Вены была сомнительной. После того, как выше было написано об уступках и конвенции? Ах да, так рассуждал секр. франц. пос-ва в России Фавье. Он и о конвенции-то не знал, да и что он там мог рассуждать о Вене, не будучи в ней?

Кстати, после бегства Фридриха II от Кунерсдорфа, упоминаний о неизвестных доселе победах Салтыкова в Силезии, прусский король появляется на след. странице фразой "Тем временем Фридрих II осадил Дрезден". Ну а что, ну Кунесдорф, ну еще 7-8 поражений, подумаешь, ерунда какая. Ну, еще побегает от врагов с армией, оторвется и ну что-нибудь осаждать, что плохо лежит.

Елисеева упоминает об отказе русских от претензий на Вост.Пруссию (донесения франц. посланника Бретейля), но без ссылок. Терпимо, так как она ещё не знает, что в итоге этого не было, на конгрессе собирались требовать как главное условие русского участия. Стало быть, Елизавета сама все продала, что отдал Петр III.
Однако тут же выдвигает здравую идею, что возможно, этот отказ был хитростью русских.
На этом о Семилетней войне всё, далее Елизавета уже умирает...

Вот такое бывает, когда историк пишет романы и фэнтези - голова явно не всегда успевает переключаться от реальности к фантазии.

"Дело Мариамского"... Окончание

Именно Рудольфу Кантакузену греческий архимандрит и предложил Мариамскому служить, и тот ответил согласием. Мариамский получил письменное предложение князя приехать к нему в Краков. Кастера, узнав о поездке Мариамского, посоветовал ему заехать по дороге через Решов (Жежув) к находившемуся там французскому маршалу графу У. Ф. В. фон Лёвендалю.

Мариамский так и поступил, его принял Лёвендаль, который, зная, что его собеседник член одной с ним масонской ложи, предложил ему дать письменную масонскую присягу о переходе на службу французского короля. Мариамский, подписавшись именем Розенталя, дал такую присягу.

После присяги [Spoiler (click to open)]Лёвендаль сказал Мариамскому, что он отправляет его в Малороссию с секретными письмами и успокоил его, что если он переменит одежду, его, как дезертира, всё равно никто не признает и ему ничего не грозит. Миссия его будет заключаться только в передаче писем и получении ответа, который нужно будет доставить французскому резиденту в Варшаве де Кастера. После этого Мариамский будет свободен выбирать, поехать ли в Париж для того, чтобы поступить на королевскую военную службу (Лёвендаль предлагал ему офицерскую должность и лучшую роту в своём полку) или пойти служить князю Кантакузену – Лёвендаль уверил, что и эта служба будет в интересах Франции.

После благодарностей Мариамский поинтересовался, что же ему нужно сделать и чего опасаться. Лёвендаль стал говорить о братьях Разумовских, о тех милостях, которыми их осыпала императрица Елизавета Петровна, и добавил, что они сами должны знать, что с ними станет после её кончины – ибо они простые мужики, и их ждёт кнут, ссылка или казнь. Чтобы избежать этого, они могут навеки быть счастливыми, сделав правильный выбор.

Из этого Мариамский заключил, что его посылают к украинскому гетману Кириллу Разумовскому. Лёвендаль, подарив серебряную табакерку, отпустил Мариамского ехать к Кантакузену, предложив называться у него не Розенталем, а Линтеном, и не подавая вида, что он знает русский язык и служил в России.

П. А. Мацюта, не найдя в биографиях Лёвендаля сведений о миссии маршала в указанные годы в Польше, предположил, что, возможно, с Мариамским разговаривал самозванец . Однако письма Фридриха II подтверждают то, что примерно в это же время маршал Лёвендаль находился рядом, в Саксонии. 13 февраля 1751 г. Фридрих II в письме своему посланнику в Дрездене Хансу Дитриху фон Мальцану одобрил его действия, когда тот, отвечая маршалу Лёвендалю на вопрос о том, сможет ли он в апреле застать прусского короля в Потсдаме или Берлине, ответил, что он уведомит о таком намерении Фридриха II .

У Кантакузена Мариамский познакомился с двумя другими офицерами, также прошедшими масонскую присягу у Лёвендаля. В Кракове Мариамский узнал, что Кантакузен отправил письмо в Стамбул со своими предложениями Порте. Предложения заключались в следующем: Порта признает его в княжеском достоинстве и закрепляет за ним и его наследниками правление в Валахии, а Кантакузен в срок в два года предоставляет туркам 20-тысячную армию со многими артиллерийскими и инженерными офицерами; приводит под турецкую власть населённые сербами австрийские Славонию и Банат, а также Черногорию; укрепляет валашскую границу со стороны России, а в случае русско-турецкой войны совершает диверсию против неё. Кантакузен уверял, что Франция и Пруссия готовы гарантировать его обещания. Мариамский, со своей стороны, подтверждал участие французской дипломатии в этом предприятии, которая поддерживала князя и субсидировала его, кроме того, инженеров и артиллеристов в корпус Кантакузена, если он будет сформирован, доставить тоже должны были французы и пруссаки. Порта, по данным Мариамского, согласилась на предложения Рудольфа Кантакузена.

Относительно сербов в Славонии и Банате Кантакузен писал Порте, что этот вольный народ, имеющий свои привилегии, лишен своей вольности уже давно, а теперь, под властью Марии Терезии, совершенно угнетён и с радостью перейдёт под власть султана, если получит подтверждение своих привилегий и разрешение избрания своего князя. Черногорцы же, по мысли Кантакузена, увидев своих собратьев и их новые привилегии, сами склонятся под власть турок. Мариамский больше не имел никаких сведений о том, поддерживает ли кто в самой Сербии эти планы.

Можно отметить, что глава австрийских сербов, патриарх Арсений Йованович Шакабента, допрошенный австрийцами по делу первого инициатора таких планов, брата Рудольфа, Константина Кантакузена, расценивал его надежды, о которых князь рассказал ему, как химеру, считая, что турки никогда не согласятся предоставить сербам столь широкие права и заявил об этом К. Кантакузену . В целом же предложения князя Рудольфа относительно австрийских сербов явно копировали предложения его младшего брата. Судя по упомянутым выше реляциям Ланчинского, это К. Кантакузен просто следовал в русле идей Рудольфа.
Относительно намерений Р. Кантакузена усилить укрепления на границе со стороны России и возможности диверсии на этой границе в случае войны с турками, Мариамский показал, что у князя была карта российских укреплений, которую от получил от маршала Лёвендаля, из чего Мариамский разумно заключил, что сама идея относительно нападений на русскую границу французам и принадлежит. При этом французской же идеей он назвал планы в случае войны поднять против России запорожцев и малороссиян, предложив им аналогичные сербским вольности в составе Османской империи.

Показания Мариамского об интригах Лёвендаля и Р. Кантакузена тогда же были переданы австрийскому представителю в Петербурге .

Через год, 2 ноября 1752 г., состоялся доклад канцлера и вице-канцлера Елизавете Петровне. Среди прочих вопросов они сообщили, что некий капитан Гаудринг арестован в курляндской Митаве и доставлен в Ригу, так как Мариамский сообщил, что он встречался с ним у Лёвендаля в Польше. Будучи доставлен в Петербург, Гаудринг не был узнан Мариамским. Однако, из-за того, что на допросах в Риге капитана вынужденно посвятили в секретные дела относительно Франции, Пруссии и Турции, и отпускать Гаудринга обратно за границу было опасно, было решено попытаться уговорить его перейти в российскую службу. Это удалось сделать, капитан перешёл на службу Елизавете Петровне, и сама императрица повелела выдать ему 400 рублей взамен того экипажа, который был с ним при аресте и остался в Курляндии .

Тогда же решилась и судьба самого Мариамского. После допросов, с выписками из которых была ознакомлена императрица, смысла держать его далее под стражей не было, и Елизавета Петровна согласилась с предложением канцлера Бестужева-Рюмина и вице-канцлера Воронцова отправить его переводчиком в Оренбург, под надзор губернатора И. И. Неплюева, которому было «велено ево никуда не отпускать» и назначить ему жалование по доходам губернии .

16 марта 1754 г. «дело Мариамского» окончательно завершилось. В этот день канцлер и вице-канцлер докладывали Елизавете о том, что в Петербург из Вены прибыла жена Мариамского Терезия (судя по имени, католичка) с малолетним сыном и подала прошение принять православие и воссоединиться с мужем в Оренбурге, она просила после крещения в православие выдать ей на дорогу 200 или 300 рублей, и императрица одобрила такое решение и распорядилась выдать супруге авантюриста-переводчика 300 рублей .

Показания Мариамского вызвали секретную экспедицию двух российских офицеров, обер-квартирмейстера Иоганна (Ивана Ивановича) Веймарна и секунд-майора Иоганна (Ивана Ивановича) Шпрингера в Польшу для внедрение в окружение князя Кантакузена и французских эмиссаров.

14 марта 1752 г. офицеры-немцы получили увольнительные из русской армии, но отдельной распиской подтвердили, что они по-прежнему служат российской государыне и обязуются хранить это в строжайшем секрете. Канцлер Бестужев-Рюмин устно сообщил им о попытках Кантакузена и французских эмиссаров отправить своих людей в Малороссию и Лифляндию (в примечании к этим строкам Бестужев-Рюмин отметил, что не сообщал офицерам о том, что эти агенты должны были быть посланы, скорее всего, к украинскому гетману с целью отколоть Малороссию от России, следовательно, императорское достоинство и самодержавная власть Елизаветы Петровны требуют ввести уравнение провинции в правах со всеми остальными территориями России, чтобы избежать впредь подобных вариантов развития событий ).

Веймарн и Шпрингер должны были отправиться в Прибалтику под видом иностранцев, уволившихся из русской службы, и везде выказывать обиды на своё российское начальство и желание найти себе новую службу (но не прусскую, из которой потом можно и не получить увольнение). Ехать они должны были порознь, минимум начиная с российской Риги, и отправиться в Польшу – один в Гданьск, а затем в Варшаву, к французскому резиденту Кастера, а второй – в Краков к князю Кантакузену. Второй офицер при этом должен был, не вызывая подозрений, обратиться в Митаве к российскому резиденту камергеру Эрнсту Иоганну Бутлеру и попросить его рекомендаций для устройства на службу к какому-нибудь из известных ему польских магнатов, надеясь, что он даст рекомендации своему сыну, находящемуся у Кантакузена. Первый, отправляемый в Гданьск, должен был познакомиться в городе с французскими сторонниками и предстать перед ними специалистом по русской армии, хорошо узнавшим её и Россию в целом, а также в совершенстве выучившим русский язык во время службы там, стараясь тем самым, чтобы их собеседники сообщили о полезном человеке французскому резиденту Кастера или маршалу Лёвендалю. Несмотря на выдаваемые им крупные суммы на эту миссию от российской казны, Веймарн и Шпрингер должны были разыгрывать из себя очень бедных людей и готовых к любой службе. Войдя в доверие к тем, к кому офицеры посылались, им не следовало сразу уезжать, а попытаться стать их курьером в Турцию или Малороссию и получить от них какие-нибудь письма и бумаги. Только тогда уже они могли возвращаться в Россию со всеми предосторожностями. В бытность в Варшаве эмиссарам запрещалось встречаться с русскими дипломатами, чтобы не вызвать никаких подозрений. Если же офицеры узнают какие-нибудь срочные сведения, необходимые к скорейшей отправке в России, им следовало под каким-нибудь предлогом отправиться в саксонский Дрезден и тайно передать их российскому посланнику Г. Гроссу, к которому, в бытность его в Варшаве во время приезда с королевским двором (саксонский курфюрст одновременно был польским королём под именем Августа III, и российский посланник при его дворе находился в Дрездене), можно обратиться только в самом крайнем случае.
Между собой офицеры должны были поддерживать переписку, сообщая друг другу важнейшие и нужные другому сведения путем отправки малозначащих писем, на полях или пустом месте которых им следовало писать секретные дела луковым соком, настоянной на квасцах водой или коровьим молоком, чтобы потом нагреванием бумаги адресат мог прочесть написанное. Но даже в тайном письме им нельзя было называть никого по именам.

Аналогичным образом, с помощью тайных чернил и непрямых намёков в тайных письменах, офицеры могли писать в Россию, на имя купца Иберкампфа. Это, по словам инструкции, не вызовет ничьих подозрений, так как у этого купца постоянно останавливаются все приезжающие в Россию офицеры и у него же оставляют свои вещи. Бестужев-Рюмин добавлял в комментарии для Елизаветы Петровны, что купец эти письма не получит, так как почт-директор будет сразу же доставлять их к канцлеру .

В «Архиве князя Воронцова» находится и отрывок донесения Веймарна о своей миссии у князя Кантакузена. Обер-квартирмейстер последовал всем советам канцлера Бестужева-Рюмина и получил рекомендации от российского резидента в Митаве Бутлера к своему сыну. 3 августа 1752 г. он познакомился с ближайшим соратником князя Кантакузена Бенедиктом Бутлером и тот предложил ему нанести визит князю. Через несколько дней Бутлер представил Веймарна князю, и тот первым же вопросом поинтересовался, знавал ли Веймарн российского майора Мариамского, а также поручика Линдена (упомянутого Мариамским в своих показаниях как Линтен), описав их внешне. Российский шпион честно ответил, что ни по имени, ни по описанию он таких людей не встречал, и Бутлер с Кантакузеном сказали ему, что это понятно, так как оба этих человека – плуты и бродяги. Кантакузен добавил, что это не простые плуты, а специально подосланные к нему российские шпионы, и хорошо, что он, подозревая это, им не открылся. Вскоре Веймарн выяснил, что свои предложения о привлечении австрийских сербов в турецкое подданство Кантакузен, вопреки показаниям Мариамского, в Турцию ещё не отправлял, и желал бы взять на службу Веймарна, чтобы он исполнил эту комиссию. После ряда проверок Кантакузен решился доверить свои планы Веймарну и отправить его в Турцию, предлагая выучить наизусть его письмо, чтобы оно не было никем перехвачено. Зная, что в России ждут именно бумаг, Веймарн всё же уговорил не только написать ему рекомендации с личной печатью князя, но и записать предложения туркам луковым соком в его записную книжку, а он соломенным углем напишет поверх разные посторонние записи. Дополнительно Веймарн узнал, что Кантакузен действительно получает деньги из Франции, которые ему присылают раз в год на имя Бутлера в Бреславль. В итоге отправка Веймарна в Стамбул отменилась, но причины этого неизвестны, так как рапорт Веймарна, хранившийся в бумагах М. И. Воронцова, на этом обрывается, его последней датой является 9 июля 1753 г.

Рапорт Шпрингера, отправившегося в Варшаву к французскому резиденту Кастера, неизвестен. Как раз во время миссий Шпрингера и Веймарна резидент Луи-Адриан Дюперрон де Кастера, известный также как писатель и литератор-переводчик, скончался в Варшаве в возрасте 47 лет.

Интересный факт относительно смерти французского резидента в Варшаве находится в книге русского дореволюционного эмигранта А. И. Тургенева. Он, ссылаясь на «Историю Семилетней войны» Фридриха II, передаёт слова короля, который, в самом начале войны, захватив саксонскую столицу Дрезден и местные архивы, нашёл в них письмо, в котором российский канцлер Бестужев-Рюмин советовал саксонскому первому министру графу Г. фон Брюлю «избавиться с помощью яда от русского резидента в Варшаве, которым оба министра были одинаково недовольны; он приводит в пример то, как сам обошёлся с г-ном де Кастера, внушавшим опасения своим тонким и проницательным умом» .

Однако неизвестно, откуда А. И. Тургенев взял эту цитату (он не дает ссылок на издание и страницу), так как даже в собрании сочинений Фридриха II, изданных через два года после смерти короля, таких строк в «Истории Семилетней войны» нет, как нет их и в наиболее близком времени работы Тургенева издании 1830 г.

Русский шпион Веймарн, сообщая о том, что узнал о смерти резидента Кастера от Кантакузена и Бутлера, не упоминает никаких их подозрений в насильственной смерти француза, и до сего времени об этом не говорится в исторических работах.

Можно отметить, насколько масштабные последствия (вплоть до предложений канцлера императрице изменить административное устройство страны) имел для российских властей столь незначительный эпизод, как бегство из-за долгов одного бедного посольского студента, вдруг ставшего известным и самым влиятельным монархам Европы (Елизавете Петровне, Фридриху II и Марии Терезии).

Мариамский в какой-то степени даже стал антипримером. И ранее бывали случаи, когда канцеляристы сбегали из российских миссий, но такого, чтобы вокруг него постоянно оказывались шпионы враждебных держав, ещё не было. 6 декабря 1754 г. в российские миссии за границей был отправлен циркулярный рескрипт об исчезновении из Петербурга Д. В. Волкова, секретаря самого канцлера, и тоже из-за больших долгов. Носителя важнейших государственных секретов, Волкова искали по всей стране и вынуждены были дать знать об этом и дипломатам в случае, если он уже успел бежать за границу. Касаясь обоснованных подозрений в злом умысле Волкова, рескрипт сообщал, что он, вероятно, в пример себе взял студента Мариамского, бежавшего из Вены от Ланчинского, оставившего жену и детей, «который хотя для открытия секретов к французскому маршалу Левендалю и к французскому резиденту в Варшаве адресовался, но от первого за то только десять червонных в серебряной табакерке получил, потому что беглецам нигде не верят, которые точию лжи вымышляют и тем деньги выманивают» . Отметим, насколько точно автор рескрипта, точнее, сам канцлер Бестужев-Рюмин, охарактеризовал отношение к Мариамскому прусского короля Фридриха II, не зная об его письмах к своему дипломату в Вене.

С Волковым всё обошлось, он быстро нашелся в своём подмосковном владении, наказания не понёс, и в 1756 г. был назначен секретарём Конференции при Высочайшем дворе, главного совещательного органа Российской империи по вопросам войны с Пруссией, вошедшей в историю как Семилетняя война (1756-1763 гг.). После восшествия на престол Петра III, Волков стал его личным секретарём.

«Дело Мариамского», прежде всего, свидетельствует о попытках прусской разведки завербовать служащего российской дипломатической миссии. Пруссаки в это же время имели и удачные примеры – например, в 1752 г. ими в Дрездене был завербован Фридрих Вильгельм Менцель, тайный секретарь саксонского кабинета, поставлявший прусскому посланнику в саксонской столице всю интересующую его тайную дипломатическую переписку Дрездена с Веной и Петербургом. Менцель будет разоблачён только в 1757 г., уже после начала Семилетней войны, которой он много поспособствовал своей деятельностью, и просидит в тюрьмах почти 40 лет, до своей смерти в 1796 г.

Мариамский не стал Менцелем, даже постоянно притягивая к себе внимание разнообразных шпионов, даже нуждаясь в деньгах, он всё же рассказал российским властям о двух попытках его завербовать. Кроме того, серб, вероятно, всё же опасался совершить предательство, и предпочитал скрывать правду ото всех, но не очень умело, что и вызвало недоверие к нему самого Фридриха II, а затем и князя Кантакузена, который Мариамскому, в отличие от Веймарна (в пользу которого сыграла, впрочем, и тщательно подготовленная в Петербурге канцлером Бестужевым-Рюминым легенда), не сказал всей правды. Характерно, что и российской разведке Мариамский ничего особенного не дал – по его следам пришлось посылать более подготовленных людей.

Можно отметить, что в принятии на службу фактического самозванца, ложно выдавшего себя за уроженца Российской империи, нет вины самой Коллегии иностранных дел – авантюриста принял на службу посланник в Вене Ланчинский, во многом из-за того, что у него не было замены секретаря, прекратившего канцелярскую работу из-за несчастного случая. В дальнейшем состав русских миссий за границей был значительно расширен, например, в 1752 г. в штате той же российской миссии в Вене, помимо самого посла, находилось два секретаря посольства, один переводчик, один офицер посольства в чине капитана и один коллегии юнкер . Кроме того, всех необходимых миссии сотрудников стали присылать из России (то есть уже проверенных людей). Тем не менее, практика взятия на месте на службу в посольство людей, знающих иностранные языки, была продолжена, например, в российской миссии в Стамбуле. Впрочем, эти люди (в основном бывшие русские пленники или невольники в Турции) уже не имели доступа к секретным бумагам, в основном занимаясь сопровождением курьеров по Турции, торжественными встречами и т. п.

После «дела Мариамского» в Петербурге внимательно следили за положением младших посольских служащих, получавших мизерное жалование, зачастую распоряжаясь выплачивать их долги, нажитые во время работы в заграничных миссиях, чтобы ни в коем случае не повторить обстоятельства побега Мариамского. Например, упоминавшийся выше студент Петербургской Академии наук Прокофий Шишкарёв (однокашник М. В. Ломоносова по учёбе в Академии, отправленный к Ланчинскому в Вену в июне 1745 г. для обучения немецкому и французскому языкам ), работавший в Вене вместе с Мариамским и переведённый к российскому посланнику Г. Гроссу в Париж в сентябре 1746 г. для продолжения учёбы и канцелярской работы, к началу 1749 г. тоже наделал долгов и не мог расплатиться. Гросса перевели из Парижа в Берлин, вместе с ним уехал и Шишкарёв. Гроссу 23 марта 1749 г. было велено выплатить кредиторам долги студента, затраченную на это сумму ему обещали выплатить из государственных средств, которые, в свою очередь, должны были компенсироваться за счёт вычетов из жалования Шишкарёва . Особо отмечалось, что студент был посвящён в секреты российского дипломатического шифра – естественно, нельзя было сделать из него второго Мариамского, на просьбу помочь в выплате долгов которого Петербург ранее не обратил внимания. Работа за границей для П. Шишкарёва на этом закончилась – он был переведен в Петербург, переводчиком в Коллегию иностранных дел.

После дела Мариамского и к проштрафившимся по другим поводам служащим российских дипломатических миссий относились подчёркнуто мягко, стремясь сделать так, что те сами просили перевода в Россию, где их ждали обещанные им более выгодные должности. Историй, подобных «делу Мариамского», в елизаветинской дипломатии уже не было, что, безусловно, способствовало сохранению русских дипломатических секретов – Фридрих II так и не узнал истинных намерений официального Петербурга и ошибся в переоценке английского влияния при русском дворе, что, по его же собственным словам, стало одной из основных причин подписания им Вестминстерского договора с Лондоном , давшего начало Дипломатической революции 1756 г., повлекшей за собой Семилетнюю войну 1756-1763 гг.

«Дело Мариамского». Эпизод из борьбы русской и прусской разведки в середине XVIII в.

В 2013 г. украинский исследователь П. А. Мацюта опубликовал статью, основанную на материалах «Архива князя Воронцова» о деле беглого студента Павла Мариамского, служившего в 40-х гг. XVIII в. канцеляристом и переводчиком в российской миссии в Вене и бежавшего оттуда из-за крупных долгов .

П. А. Мацюта интересовался в основном работой российской контрразведки в этом эпизоде дипломатической истории времён Елизаветы Петровны и использовал исключительно материалы «Архива князя Воронцова», где был опубликован экстракт, то есть краткое изложение сути произошедшего с российским сотрудником дипломатической миссии в Вене . Представляется важным осветить «Дело Мариамского» с привлечением материалов Архива внешней политики Российской империи МИД РФ и найти возможные следы внимания прусской разведки к российскому дипломатическому служащему в документах прусского короля Фридриха II, который вникал во все перипетии работы своих дипломатов и тайных агентов и оставил большое эпистолярное наследие, опубликованное в 1879—1939 гг.

[Spoiler (click to open)]15 мая 1745 г. среди прочих новостей из австрийской столицы российский посланник при австрийском дворе поляк Людовик Ланчинский сообщил в Петербург о том, что в Вену для обучения наукам прибыл российский подданный, уроженец Киева малороссиянин Павел Петрович Мариамский. В связи с тем, что секретарь посольства Степан Пучков неосторожным обращением с пистолетом серьёзно повредил ладонь выстрелом и писать не мог, Ланчинский стал использовать для секретарских дел Мариамского, и просил одобрить такое его решение, разрешив посланнику привести киевлянина к присяге, и назначить ему жалование в 300 рублей в год . Напротив этих строк на полях реляции стоит знак NB (нотабене, особое внимание), поставленный, вероятно, канцлером графом А. П. Бестужевым-Рюминым. Это означало, что относительно принятия на дипломатическую службу Павла Мариамского следовало поговорить с императрицей.

5 марта следующего, 1746 г., Ланчинский получил рескрипт с разрешением официально взять Мариамского на службу . Однако ещё до этого студент, оказавшись ловким малым, оказал услуги Ланчинскому, встречаясь с некоторыми австрийскими сербами, судьбой которых интересовались при русском дворе. В то время у Ланчинского в посольстве уже было три ученика, но Мариамский стал самым проворным и по какой-то причине именно он обратил на себя внимание прусских разведчиков.

1 июля 1747 г. Ланчинский отправил в Петербург «крайне секретную» реляцию, в которой сообщил, что Павел Мариамский открылся ему, что находится в контакте с двумя прусскими шпионами. Одним из них был некий Бредау, выступающий под видом прусского купца, а вторым – Флиссинг, гофмейстер прусских посланников в Вене. Они под каким-то предлогом познакомились с Мариамским и пригласили его к себе в гости. Их в комнате было только трое, и там Бредау показал российскому студенту письмо прусского короля Фридриха II (по крайней мере, Бредау так заявил), по которому Мариамскому предлагалось 2000 гульденов, любая служба в Пруссии и «всякое удовольствие» в обмен на секреты российской миссии .

Во время этих предложений Бредау его напарник Флиссинг стоял у окна и делал вид, что он занят разглядыванием уличных событий. Бредау продолжал вербовку, рассказав Мариамскому, что под видом купца он сопровождал австрийскую армию принца Карла Лотарингского (в то время продолжалась война за Австрийское наследство 1740—1748 гг., в которой австрийцы воевали против пруссаков и французов), и отправлял всё известное ему своему королю. Прусских агентов интересовал русский дипломатический шифр, который они предлагали Мариамскому передать им. Студент ответил, что шифры находятся в постоянно запертом кабинете посланника Ланчинского, в ящике стола, также закрытого на ключ. С шифром работает только другой студент, Аким Барсуков (прибывший в Вену в мае 1746 г. ), и он же следит за его сохранностью. Бредау тогда дал Мариамскому «воровские ключи» или «крючки» , то есть отмычки, и показал, как нужно ими пользоваться, принеся студенту свой ларец. Отмычки Мариамский тоже передал Ланчинскому.

Российский посланник тут же отправился к австрийскому канцлеру графу Корфицу Антону фон Ульфельду и, показав отмычки, рассказал о словах Мариамского, добавив, что второй из шпионов, Флиссинг, собрался уехать в Венгрию, но куда и зачем, Мариамский не знал. Ульфельд ответил, что Бредау и Флиссинг ему известны, и они занимаются тем, что сообщают прусскому посланнику в Вене графу Отто Кристофу фон Подевильсу разные пустые сведения.

Австрийский канцлер был прав – фактически о том же своему посланнику Подевильсу писал прусский король Фридрих II, ещё 5 декабря 1746 г. предупреждая его перепроверять все сведения, сообщаемые ему Бредау, так как в Пруссии проводили расследование по сообщениям Бредау о заговоре в городе Бреслау, и все обвинённые им в итоге были оправданы .

9 декабря того же года Фридрих II снова писал Подевильсу о Бредау, на этот раз уже предполагая, что венский двор намеренно отправил этого человека к Подевильсу для рассеивания дезинформации, но призывая посланника пока не разрывать с ним .

Подозрения Фридриха II, кажется, действительно имели под собой почву, о чем говорит спокойная уверенность канцлера Ульфельда в безопасности Бредау для Австрии в разговоре с Ланчинским. Впрочем, скорее всего, беспринципный Бредау просто пытался работать на все стороны.

Агент был дискредитирован в глазах самого короля, и неудивительно, что 5 июня 1747 г. Фридрих II уже прямо назвал и Бредау, и Мариамского, о вербовке которого ему сообщил посланник Подевильс, «всего лишь отъявленными мошенниками (franc-coquins)» .

Мариамский со своей стороны сообщил Ланчинскому, что принимал у себя с ответным обедом Флиссинга и Бредау, и последний просил познакомить его со студентом Барсуковым, ответственным за дипломатический шифр. Во время прогулки студентов Мариамский познакомил Бредау с Барсуковым и третьим студентом русской миссии Прокофием Шишкарёвым.

Ланчинский запросил инструкций из Петербурга, что ему предпринимать в этом случае, пока же предписав Мариамскому уклоняться от встреч с Бредау.
Судя по всему, Мариамский не смог или не стал избегать встреч со шпионом, так как ещё до получения ответа из Петербурга Ланчинский отправил новую реляцию с переданными ему Мариамским словами Бредау. Шпион утверждал, что в Петербурге у пруссаков тоже есть агент, действующий под видом купца Иоганна Антона Бранденштайна, внешне невзрачный, маленький и кривоногий. У этого шпиона есть и напарник, но кто он, Бредау не знал. Самого Мариамского Бредау уговаривал перевести на русский язык то, что он ему расскажет и оформить всё это в виде реляции Ланчинского, а он отправит такое письмо к прусскому королю. Мариамский в ответ заявил, что он послушает в миссии, о чём говорит посланник Ланчинский, и сообщит это Бредау для большей достоверности его фальшивого письма. Из этой истории, рассказанной ему Мариамским, Ланчинский сделал правильный вывод, что Бредау всего лишь мошенник, которого интересуют только деньги .

Судя по всему, и Мариамский не сообщал Ланчинскому всю правду – он, хотя и не передавал настоящие секреты русского посольства, тем не менее, вместе с Бредау всё же подготовил фальшивки, так как 7 июля 1747 г. Фридрих II сообщил посланнику в Вене Подевильсу, что сведения, переданные тому Мариамским, кажутся ему ложными, и он считает, что он в сговоре с Бредау по подаче дезинформации .

Поддельное письмо, о котором говорил Бредау с Мариамским, тоже было написано студентом и сразу же отослано в Берлин. 18 июля Фридрих II, познакомившись с письмом, якобы посланным Ланчинским канцлеру Бестужеву-Рюмину и переписанном Мариамским, ответил Подевильсу, что тот теперь должен сам убедиться, что Мариамский и Бредау – засланные изменники, цель которых фальшивками заставить прусскую дипломатию предпринять неверные шаги .

29 июля Фридрих II сообщил Подевильсу, что Бредау очень опасный человек и шпион австрийского канцлера графа Ульфельда (он подозревал Бредау в выманивании у секретаря Подевильса его дипломатического шифра), о Мариамском же сообщил буквально следующее: «Я вам больше не буду говорить о Марианском (так в тексте – М. А.), который достаточно развился, чтобы быть отъявленным мошенником» .

31 июля (11 августа) 1747 г. из Петербурга был отправлен рескрипт относительно попытки завладеть российским шифром и вербовки Мариамского. В основе рескрипта были идеи канцлера, да и составил его он, вероятно, лично. Предосторожности Ланчинского об отдалении студента от секретов были одобрены. Относительно контактов Мариамского и Барсукова с прусскими шпионами Ланчинскому было велено сообщить студентам о необходимости продолжения их встреч. Мариамский должен был согласиться за те самые предложенные ему 2 тысячи гульденов продать шифр Ланчинского, которому следовало дать студенту для этого ложную цифирь. Для большей убедительности нужно было дать Бредау только половину шифра, а вторую – только тогда, когда тот убедится в её истинности. Ланчинскому, со своей стороны, следовало поставить в известность австрийского канцлера Ульфельда, который должен был распорядиться арестовать Бредау с поличным в момент получения российского шифра .

Из этой затеи ничего не вышло. 2 сентября того же года Ланчинский сообщил, что Мариамский тяжело заболел, а Бредау, за которым следили австрийцы, уехал из страны. Обратно он уже не вернулся, как считал Ланчинский, потому что прусский посланник в Вене граф Подевильс предписал задержать его . Впрочем, как мы видели, его раскусил сам Фридрих II, и он же отказал в доверии всем сведениям студента Мариамского.

Сам Мариамский в конце 1747 г. обратился к российским властям с прошением, в котором указал, что из-за болезни головы и необходимости лечиться нажил большие долги, 225 гульденов и 45 крейцеров , чуть менее половины своего годового жалования (2 гульдена составляли тогда 1 талер, примерно равный рублю) и просил войти в его положение. Ответа на прошение не последовало, и Мариамский сбежал из русской миссии в неизвестном направлении.

Ланчинский смог только узнать, что без его ведома Мариамский в Вене женился, и ложно назвал себя украинцем, будучи по рождению сербом.
В связи с тем, что после авантюры Бредау Ланчинский не доверял Мариамскому и отстранил его от всех секретных дел, особого ущерба от его бегства и возможной продажи им секретов иностранцам не было, Ланчинский клялся, что никаких секретов его беглый подчинённый из посольства не унёс , но, тем не менее, Ланчинский получил закономерный выговор за принятие на службу такого человека.

Мариамский дал о себе знать русским дипломатам в 1751 г., когда секретарь российского посольства в Варшаве Иоганн (Ян) Ржичевский получил письмо на имя Михаила Петровича Бестужева-Рюмина, посланника в Дрездене при польско-саксонском дворе, к тому времени уже переведённого послом в Вену. Мариамский писал из Львова, что он с момента бегства из Вены сменил много имён, просит простить его и вернуть на русскую службу, отмечая, что французский резидент в Варшаве Луи-Адриан Дюперрон де Кастера уже предложил ему перейти к французам за 800 ливров в год, и беглец был готов рассказать о французских интригах. Ржичевский 4(15) июля 1751 г. сообщил обо всём в Петербург, 7(18) июля добавил сведения Мариамского о раскрытых им антиавстрийских и антироссийских интригах , и получил распоряжение призвать беглеца к себе, обещая именем Елизаветы Петровны полное прощение в случае возвращения в Россию. Мариамский прибыл в Варшаву, и Ржичевский отправил его в Петербург морем через Гданьск.

Мариамский прибыл в российскую столицу, написал объяснительную, но его было решено арестовать и поместить в «особливой палате» при Коллегии иностранных дел. Связано это было и с тем, что объяснительная Мариамского была не совсем понятна, требовалось ответить на новые вопросы, кроме того, Ржичевский переслал вслед Мариамскому три письма, написанные французским маршалом графом У. В. Ф. фон Лёвендалем Мариамскому на имя майора Розенталя, кем ему представился Мариамский, призывая того срочно прибыть к нему в Гамбург.
В Коллегии иностранных дел составили список вопросов, на которые должен был ответить бывший студент.

Мариамский показал, что он родом серб, с 10 лет проживал в России, в Харькове, у своего дяди, архиепископа Белоградского (Белгородского) Петра. Архиепископ действительно был серб, живший в России с 1709 г., фамилия его была Смелич (вариант – Сумилявич), он управлял Белгородской епархией в 1736—1742 гг. и известен тем, что в Харькове стал приглашать для Харьковского коллегиума (крупного учебного заведения, второго на Украине после Киево-Могилянской академии) иностранных преподавателей, введя в состав предметов математику, немецкий и французский языки, и вообще много сделал для школьного образования в крае. У дяди Мариамский и обучался наукам. Петр Смелич был уволен на покой в 1742 г. по обвинению в продаже священникам грамот на поставление в сан и скончался 27 ноября 1744 г.

Вероятно, именно смерть патрона-дяди подвигла Мариамского покинуть Россию и пойти на родину в австрийские владения, где, выдав себя за украинца, он устроился работать на посланника Ланчинского.

После истории с Бредау Ланчинский, не доверяя Мариамскому, отстранил его от дел, а сам Мариамский, женившись в Вене, тяжко заболел, наделал долгов, из-за чего Ланчинский уже хотел его посадить под арест. Видя, что выхода нет, как нет и денег, и поддержки начальника, Мариамский, по его словам, решил сбежать, оставив жену и детей.

Он скрылся в доме своей матери в Венгрии, однако, не имея там средств, уехал в Польшу, где, меняя имена, работал на разных шляхтичей. В Варшаве Мариамский познакомился с французским резидентом Л.-А. Дюперроном де Кастера, которому представился как финляндец Розенталь, ушедший с российской службы, где он был офицером. Кастера пригласил его работать у себя переводчиком с русского и польского языков за 800 ливров в год.
Помимо прочего, Кастера говорил Мариамскому, что в России теперь не осталось ни одного знающего генерала, кроме Ливена, которого, впрочем, в России не ценят, и что сейчас самое время русскую «гордыню и силу уменьшить», но не понимающие этого турки и шведы спят при таком удобном случае. Мариамский ответил, что Россия не так слаба, и если нужно, любой хороший офицер способен при случае заменить генерала. Кастера, согласившись с тем, что Россия многолюдна и сильна, сказал, что «российские солдаты, когда генерала доброго не имеют, такие трусы, каковых и в Польше не найдёшь». Кастера высказал своё намерение каким-нибудь путём вытащить из Сибири во Францию сосланного туда Миниха, но признал сложность такой задачи.

Во время пребывания Мариамского-Розенталя в Варшаве с ним встречался и один греческий архимандрит, знакомый князя Рудольфа Кантакузена, ранее служившего в австрийской армии, и предложил ему вместе с другим офицером, Карлом Линтеном, перейти на службу к князю, так как тот намерен вернуться на родину, в Валахию, и ему нужны офицеры. Карл Линтен, по словам Мариамского, был военным инженером, ранее служившим в российской армии.

Рудольф (Раду) Кантакузен был старшим сыном вассального от турок валашского князя Штефана Кантакузена, казнённого султаном за измену в 1716 г. (он передавал австрийцам сведения о перемещениях турецкой армии во время войны турок с австрийцами). Жена и дети Кантакузена стали изгнанниками.
Рудольф Кантакузен служил в австрийской армии, участвовал в войне с турками, командуя полком сербских гусар, при правлении Марии Терезии получил генеральский чин, но был обвинён в плохом управлении и отставлен от службы. Оказавшись не у дел, он уехал в Силезию, затем в Польшу. Младший брат Рудольфа, Константин Кантакузен, служил в русской армии, получил чин генерал-майора, но покинул службу и в сентябре 1744 г. появился с семьёй в Вене. В 1746 г. К. Кантакузен запросил увольнительную из русской армии, но не успел её получить, так как был арестован по обвинению в антиавстрийском заговоре. По результатам австрийского расследования выяснилось, что князь Константин предложил туркам поднять восстание австрийских сербов, испытывавших притеснения во владениях австрийской государыни Марии Терезии, и привести их под власть султана в обмен на наделение их широкой религиозной автономией в Турции и правом выбора собственного князя, на место которого К. Константин метил сам. Другим вариантом К. Кантакузена было желание получить княжение в Валахии .

Константин Кантакузен в итоге был приговорён к пожизненному заключению, и только в 1781 г., фактически прямо перед смертью, вышел на свободу.
Людовик Ланчинский, российский посланник в Вене, комментируя следствие над Кантакузеном, тогда же сообщил, что в его деле большую роль играл его старший брат Рудольф, покинувший австрийские владения. 9 мая следующего, 1747 г., Ланчинский снова упомянул Рудольфа Кантакузена, назвав его тем, кто виновен в антиавстрийских замыслах больше своего брата .

Продолжение следует